«Вести себя тихо и мирно. Просто стоять и перегораживать дорогу, — скомандовал я. — Прикиньтесь коровами. Пожуйте там что-нибудь».

Я воплотил двух жирноватых остроносов в багажнике своей машины, который они своими тушами, конечно, тут же распахнули и вывалились на дорогу. Полное впечатление, что забрались в машину ещё у пирамиды, а тут вдруг им надоело кататься, и они решили пройтись пешком.

Тут же я услышал позади визг тормозов. Всё, стало быть. Отстали.

Поворот, поворот, ещё поворот и вот мы, наконец-то, оказались на нашей улице. Габи ехала впереди и пульт автоматического открытия ворот, — который мы спёрли вместе с машиной, — был у неё.

А пока ворота медленно открывались, я повернулся к инферняшкам, затихшим на заднем сидении.

— Вон, видите открытое окно? — я показал на второй этаж своего дома.

— Видим, господин, — произнесла одна.

— Вот прыгайте туда и не высовывайтесь.

Фьюх! Фьюх! Секунда — и в машине остался только я.

Теперь очередь девчонок.

Габи аккуратно, по широкой дуге, через всю дорогу, повернула в сторону гаража, подкрутила руль, выставляя колёса прямо, и втопила педаль газа. Машина рванула с места в гараж, а Ариэль, державшая напарницу за руку — на второй этаж, вслед за остальными инферняшками. Вместе с Габи.

Всё!

Я ещё подождал, пока чёрные машины покажутся из-за поворота, а потом повторил манёвр. И если первая машина просто ткнулась мордой в заднюю стенку гаража, то я держал педаль газа зажатой до последнего, лишь перед самым ударом нырнув в тени.

В общем, припарковался я в гостиной, к огромному удивлению команды Лагранжа. Которые только-только проснулись после ударной дозы грибочков, которые я им заботливо подсыпал в чай за завтраком.

Какие же всё-таки лица!

С таких надо картину писать!

Впрочем, парней и одну девушку понять можно. Завтракали себе, завтракали… и раз — проснулись. Ничего не помнят, за окном — почти ночь, телевизор что-то бормочет. И тут — удар! А потом ещё удар и, проламывая кенгурятником стену, к ним в гостиную въезжает их же машина!

Пустая!

Они разом проскочили первые три стадии реакции — удивление, раздражение и гнев, и добрались до четвёртой — полного, всеобъемлющего даже, ничем незамутнённого ох**вания.

И в тот момент, когда они уже думали, что ничего более непонятного случиться уже не может, с улицы донесся треск автоматной очереди, а затем грубый голос, то ли усиленный магией, то ли рупором, заявил:

— Ну что, пидорасы, допрыгались⁉ Выходить по одному, с поднятыми руками, и тогда, может быть, я не пристрелю вас, укурышей, на месте! Бог-солнце предпочитает жертвы живьём!