Её взор невольно наткнулся на опустевшую клетку. Большая, ажурная, с крошечной дверцей, которая всё ещё была приоткрыта. Эта клетка не могла оставаться незамеченной. Она слишком долго была предметом восхищения, теперь вдруг превратилась в напоминание о жестокой шутке или чего-то более страшного. Убрать её пока просто не успели, и она висела здесь как немой укор: в доме Голицыных не уберегли не только птичку, но и молодую девушку.

Эмилия, закончив с последней прядью, положила лишние шпильки в шкатулку на туалетном столике.

– Ich denke, dass alles fertig ist[26] , – придирчиво оглядывая результаты своих трудов, сказала она. – Причёска вышла просто загляденье, Венера Михайловна. Теперь только платье выбрать. Какое думаете надеть? Голубое? Оно такого прекрасного оттенка, как небо в мае. Или, может, розовое? Этот цвет очень освежает.

Венера медленно перевела взгляд с зеркала на платья, разложенные на кровати. Её губы дрогнули, но не в улыбке.

– Мне всё равно, – призналась она. – Пусть мадам Делакроа решит. Она лучше знает, что приличествует надевать на именины. – Княжна закрыла глаза и глубоко, с заметным усилием вздохнула, а потом вдруг с тоской произнесла: – Жаль, Жоржа нет с нами. Он бы ничего подобного не допустил. Ни беды с крошкой Бижу, ни… всего остального. Он всегда был, – она умолкла, подбирая нужное слово, которое бы описало её старшего брата, – решительным. Не терпел, когда обижают тех, кто ему дорог. И Аглаюшку всегда защищал наравне со мной, как вторую сестру.

Варя насторожилась. В признании Венеры мелькнуло нечто глубоко печальное. Воронцова заставила себя сохранить мягкое, почти рассеянное выражение лица. Она сделала шаг от окна, чтобы лучше видеть княжну.

– Они были дружны? – спросила Варя с той естественной, чуть грустной заинтересованностью, с какой подруга расспрашивает о чём-то давнем и личном.

Венера повернулась к ней, и её глаза оживились тихим счастьем светлых воспоминаний.

– О да. И ещё как! – ответила княжна с заметной теплотой. – Они были ровесниками, понимаете? Когда Жорж приезжал на каникулы из Петербурга – он ведь в гимназии учился тогда, – Аглая была единственной, с кем ему было интересно. Со мной-то, с младшей сестрёнкой, во что играть? А они могли часами говорить. Он привозил ей книги – не романы, а научные труды по ботанике и астрономии. У Аглаи бабка травницей была из деревни, она и сама многое про растения знала, могла ответить ему. Поначалу по-простому, спорила даже. Потом грамотнее стала. Читала взахлёб. А он, – Венера на миг замялась, заливаясь стыдливым румянцем. – Он читал ей стихи. Пушкина, Лермонтова. Прямо тут, в саду, у пруда. Аглая ему в Петербург отсылала засушенные цветы, сложенные в конверты, чтобы он собирал гербарии. Жорж их хранил.