Сдержав улыбку, я поворачиваю голову и, стараясь не терять нить разговора, спрашиваю с иронией:

— Что значит «под запретом»? Ты был наказан на все детство за плохое поведение?

Ну не верю я, что ему запрещали смотреть телек. Да это же кощунство какое-то!

— Нет конечно. Я мог сидеть часами в интернете, у меня был видеомагнитофон, и я смотрел американские мультики, художественные фильмы, разрешенные моим учителем, книги читал.

— Э-э-э… — я нерешительно останавливаюсь и снова поворачиваю голову к Тарасенко, который так и идет позади меня, хотя мы уже давно дошли до последней двустворчатой двери длинного коридора второго этажа, — в каком смысле — «разрешенные моим учителем»?

Женя так и не отрывает взгляда от моей попки и, словно загипнотизированный, отвечает:

— Когда мне исполнилось три или четыре года, я точно уже не помню, отец нанял мне личного учителя для подготовки к школе для мальчиков в Англии, туда брали детей с семи лет. В задачу учителя входило научить меня английскому языку и этикету, принятому в английской школе, чтобы я соответствовал определенному эталону. Хоть школа и была платной, но при поступлении все дети всё равно проходят очень жесткий экзамен. И не важно, сколько денег заплатят родители: если ребенок не пройдет отбор, то его все равно туда не возьмут. Эта школа нацелена на воспитание будущих политиков и управленцев. Мой учитель считал, что по телевизору идет слишком много русской пропаганды, а это могло очень плохо повлиять на мой неокрепший разум. Поэтому телек и все русские мультики для меня были под строжайшим запретом. Впрочем, как и многие американские, потому что в их мультиках пропаганды даже больше, чем в наших.

— У тебя было ужасное детство, — севшим голосом заявляю я.

Мой муж поднимает на меня свой теплый взгляд и с улыбкой отвечает:

— Я был лишен лжи, я мог сам выбирать тот контент, который мне нравился, а не смотреть то, что навязывает правительство.

— Но не без ведома учителя? — с грустью подначиваю я.

— Я считал его авторитетом, поэтому всегда советовался. Не забывай, мне было всего четыре года, — продолжает улыбаться Женя, и я вдруг осознаю, что его улыбка сильно отдает снисходительностью. Словно это не я жалею его и ужасаюсь его воспитанию, а наоборот…

Внутри начинает потихоньку закипать раздражение.

Я тут его жалею, значит, а он надо мной потешается?

— Все-все, не злись, — вдруг выставляет вперед обе ладони Женя. И, медленно обойдя меня, подходит к двери и нажимает на ручку. — Входи, располагайся, чувствуй себя как дома, это теперь наша общая спальня.