— Хватит! — негромко сказал кто-то. — Забьешь до смерти — нам отвечать.

Ваньку куда-то поволокли, он совершенно не соображал куда, но здесь было светло и тепло, хотя, честно говоря, в тот момент ему было уже безразлично. Голова моталась из стороны в сторону, длинно тянулись и шлепались на чистый пол кровавые сопли, во рту тоже было полно крови, но самое главное — какими-то угасающими остатками сознания Ванька констатировал, что почек у него, наверное, больше нет.

Его примостили в полусидячем положении на плиточном полу, вокруг было бело от кафеля, а потом сверху рухнул поток горячей воды. Он бил по голове, по плечам, разделялся на струи и тек по ноющим ребрам, по расцвеченному кровоподтеками животу. Кто-то сделал напор потише, потом Ванька почувствовал на лбу чью-то ладонь.

— Хреново, дружок? — с сочувствием спросил человек в форме.

Ванька силился разглядеть его лицо, но перед глазами все плыло. А еще от этого человека пахло, как от деда. Вдруг вспомнилось, как в далеком-далеком детстве дед развлекал его, демонстрируя всякие фокусы: то вдруг сам собой начинал ездить по двору трехколесный велосипед, то вдруг синие Ванькины сапожки становились красными, то вдруг на ладони у деда загорался огонек — как от спички, только ни спички, ни уголька в его руках точно не было. Вот в такие моменты дед пах как-то по-особенному, и сейчас Ванька, сидя в душевой, ощутил забытый запах. Что это был за аромат? Кто его знает. Но воспоминание было приятным, человек в форме явно желал ему добра, ужас карцера закончился…

— Потерпи, дружок, еще чуть-чуть потерпи. Немножко осталось.

Человек убрал ладонь со лба и, кажется, ушел. Ванька хотел окликнуть, но не смог. Он сейчас вообще ничего не мог. Уже даже не сидя, а почти лежа, он остановившимися глазами смотрел, как закручивается на полу поток воды, как убегает в сливное отверстие. Вот промелькнул клок белых, высветленных волос с темными корнями, вот потянулась новая, очередная струйка крови.

А потом ожили две змеи, нарисованные хной, уже совсем выцветшие, стершиеся. Зашевелились, скользнули, спустились с ладоней на кафельный пол, окунулись в поток, развернули к Ваньке свои страшенные морды. Понимая, что, наверное, умирает, Ванька закрыл глаза.

Участкового Угорь нашел не сразу, хотя примерно представлял, где следует искать. Накатанная дорога плавно спускалась от крайних домов спящего Светлого Клина вниз, к реке, к причалу. Слева остались картофельные усады, бани и лодочные сараи, прямо по курсу ярко светились неподвижные огни пристани, меж которых причудливо выписывал восьмерки еще один огонек — сигарета дежурного смотрителя. Справа начинались заросли тальника, и именно туда ныряло ответвление от основной дороги. Послушное и ровное, будто отмотанная от рулона ткань на столе портного, стелилось ответвление вдоль низкого в этом месте берега, а метров через сто вдруг взбрыкивало, устремлялось на крутой взгорок, отгороженный от села подковой елочек. Там, на круче, на краю нависшего над водой обрыва, сидел Федор Кузьмич.