— Ты что творишь? — ошалело спросила она после того, как поняла, что не вырвется, и перестала трепыхаться.

— Наказываю. За неуважительное отношение к моей матушке… — ответил я и холодно усмехнулся: — Кстати, начнете орать — набежит народ, увидит вас в непотребной позе и раззвонит об этом наказании на всю Империю. Так что потерпите: двадцать ударов ремнем — это не так уж и много. Особенно для личности, с детства привыкшей к плетям…

— Я отомщу! — предупредила она и взвыла. Но — негромко. Ибо понимала, что лучше перетерпеть боль, чем превратиться во всеобщее посмешище. А я приложился к белоснежным ягодицам, украсившимся первой алой поперечной полосой, второй раз, поймал постоянный темп и ответил на «жуткую угрозу»:

— Дарья Константиновна… вы выросли во Владимире… и всю жизнь общались… с домашними мальчиками-зайчиками… А меня воспитывал… отставной Бешеный Медведь… причем в разы жестче… чем вы в принципе… можете себе представить… Поэтому я не боюсь… ни угроз, ни крови… И если сочту, что вы… представляете хоть какую-то… опасность для моей семьи… то прирежу вас, не задумываясь… Кстати, я нисколько не… преувеличиваю: у меня уже есть… небольшое личное кладбище… Все, двадцать, значит, вы отмучились… На чем я остановился? Ах, да, на личном кладбище. Так вот, оно реально имеется, и вы уже сделали пару шагов в его направлении. На этом, пожалуй, закончу. Ибо сказал все, что хотел. Хотя нет, не все: ваша попа без следов побоев выглядела куда симпатичнее. Счастливо оставаться…

Возвращать трусы и подол на место не стал — разжал руку, сжимавшую «хвост», выпрямился, развернулся к экс-сестренке спиной и принялся вдевать ремень в петельки. При этом вслушивался в гневное сопение и косил глазом на боковую грань большого зеркала, в которой пусть смутно, но отражались телодвижения Державиной. Однако уходить от удара в затылок или в спину не потребовалась: да, поднявшись на ноги и приведя себя в божий вид, Дарья сжала кулаки и пару секунд искала, чем бы меня огреть, но потом передумала. И задала дурацкий вопрос:

— Почему ты… ой, вы били ремнем, а не ладонью?

Я пожал плечами и сказал правду:

— Во-первых, это было наказание, а не попытка получить извращенное удовольствие. А, во-вторых, я не хотел, чтобы вы в очередной раз обвинили меня в домогательствах.

— А почему повернулись спиной? Вы ведь понимали, что я могу ударить, к примеру, во-он той вазой?

Тут я затянул ремень, одернул куртку, повернулся лицом к Державиной и уставился ей в глаза:

— Наш дед сделал нам с матушкой очень много добра. И я из уважения к нему держал себя в руках все время, пока вы и ваши родичи вели себя… крайне некрасиво. Попытайся вы меня ударить, переполнили бы чашу терпения и заставили увидеть в вас не пусть и бывшую, но родственницу, а врага. А врагов я не жалею: как показывает опыт, они принимают жалость за слабость и бьют снова. Как правило, в спину…