— Анна Сергеевна, — пискнула Матильда-Адель, — эта Надежда Дурова. Я привела ее к нам, потому что в лечебнице ее могли застукать, что она женщина. И вообще, она очень несчастная: много курит и всего боится. Помогите ей, пожалуйста, я вас очень-очень прошу.

Выслушивая все то, что говорила Матильда-Адель, я, испытывая смятение чувств, опустила голову. А Анна Сергеевна, не обращая внимания на мое смущение и подойдя ко мне почти вплотную, произнесла очень приятным, мелодичным голосом:

— Здравствуйте, Надежда Андреевна. Очень рада видеть вас у себя… Присаживайтесь, пожалуйста, и расскажите мне, что вас беспокоит…

Четыреста шестьдесят четвертый день в мире Содома. Заброшенный город в Высоком Лесу.

Анна Сергеевна Струмилина. Маг разума и главная вытирательница сопливых носов.

При первом взгляде Надежда Дурова показалась мне загнанной в угол зверушкой, хотя она и старалась держаться уверенно и невозмутимо, как подобает существу мужского пола. Но меня не обманешь! Даже не входя в ее средоточие, я уже видела скорчившуюся там маленькую девочку, с рождения обделенную материнской любовью. Несмотря то, что мы с ней биологически были одного возраста, мне захотелось обнять этого испуганного ребенка и прижать к своему сердцу, как еще одного из своих гавриков. Но я не могла этого сделать. Ведь она хотела казаться сильной… Она хотела бы быть мужчиной, бедная Надя. Она думала, что только мужчинам в этом мире живется легко и свободно, что лишь им доступны свобода и право выбора своей судьбы. Что ж, неудивительно… Этот взгляд привила ей как раз ее мать. Мать, которая тоже изначально обладала очень свободолюбивой душой, но ей не удалось стать по-настоящему счастливой (иначе она бы не выбрасывала маленькую дочь из экипажа и после не обозлилась бы на весь мир за то, что тот не дал ей всего желаемого). Мать Надежды всю жизнь сетовала на женскую долю, говоря, что быть женщиной — настоящее проклятие… Естественно, сознание девочки значительно исказилось. Ведь любой психолог знает, как сильны в нас установки, данные в малолетстве родителями, даже невзирая на наше отношение к этим родителям. Эти психоэмоциональные программы постепенно разрушают нас, извращая отношение к себе и к миру.

Надя внешне спокойна, но ее жесты выдают внутренне напряжение. Она стоит посреди моей комнаты и комкает форменное кепи с назатыльником, не зная, куда деть руки. Я прекрасно вижу, что ей хочется по-женски кусать губы от волнения, но она сдерживает себя сознательным усилием. Однако в глазах ее — дружелюбие и надежда. И еще она всячески старается унять чувство удивления, вызванное в ней видом моего жилища. Ах да, ведь она прекрасно может видеть Белочку! Я так привыкла к своей живой кукле, что порой даже забываю о том, какое ошеломляющее впечатление та может произвести на неподготовленного человека, вплоть до обморока. Хорошо еще, что я приучила Белочку на бросаться к гостям к радостным визгом, а тихонько сидеть где-нибудь в уголке. Правда, она слишком любопытна, и потому уголок ее не устраивает; но я, собственно, закрыла на это глаза, благодарная своей несносной малышке и за то, что она хотя бы сменила крик на вкрадчивое бормотание. Это все же выглядело не так пугающе-неожиданно.