Речь Надежды звучала порой эмоционально, порой спокойно, часто в ней слышались горькие нотки. Она говорила и говорила — так, как обычно и говорят пациенты на подобном сеансе. Ведь это она делала впервые — изливала свои сокровенные тайны и порывы перед другим человеком — перед тем, кому она доверяет. Не припоминаю, чтобы у нее в жизни — в ТОЙ жизни — был подобный человек…

Я слушала Надежду и видела, как ей становится легче — словно падает с души тяжелый груз.

— Больше всего на свете я хотела бы стать мужчиной… Стать мужчиной по-настоящему — ну, то есть, не только иметь тело мужчины, но и обладать всеми качествами души и характера, что свойственны сильному полу. Мои родители желали иметь сына, и если бы я родилась мальчиком, все было бы по-другому… О, наверное, я бы многое отдала за то, чтобы все же исполнить эту мечту…

— И давно у вас такое желание? — тихо спросила я.

— С детства. Правда, в период отрочества оно как-то затерлось и даже казалось мне смешным. В какой-то момент мне понравилось быть женщиной… Я с радостным удивлением прислушивалась к себе, к порывам моего тела — и с замиранием сердца улавливала ту гармонию, которая звучала в нем. — Теплая улыбка озарила ее лицо.

— И что же потом? — осторожно направила я нашу беседу.

— Потом… — Она горестно вздохнула и лицо ее сделалось печальным, — потом меня постиг жестокий удар, когда я в полной мере осознала всю несправедливость этого мира. И тогда я и решила, что не буду жить как все… Правда, попытки, в основном с подачи моих родных, еще были, но в конечном итоге я реализовала свое давнее желание… Я стала мужчиной… То есть освободилась от этой ненавистной мне «женской доли»…

Она помолчала. Потом стала рассказывать дальше. О том, каких трудов ей стоило скрывать свой пол. Разоблачение было для нее самым страшным сном. Она считала, что это вызовет насмешки и глумление, и, сааме главное, невозможность служить дальше, что являлось в ее глазах хуже смерти, так как означало конец вольной жизни. Очевидно, тогда она и начала травить себя крепким табаком…

Пролетел час. Время от времени Дурова открывала глаза и виновато вопрошала:

— Я вас не утомила, любезная Анна Сергеевна?

Естественно, я говорила, что мне интересно слушать ее — то есть чистую правду.

И наконец она выговорилась — по крайней мере, на этот раз. Закончила она следующими словами:

— Анна Сергеевна… — тихо произнесла она, и в глазах ее зажегся какой-то особенный, вдохновенный свет. — Если описывать мои чувства в общих чертах, то я испытываю растерянность, будто у меня почва ушла из-под ног. Но и одновременно мне кажется, словно у меня вот-вот вырастут крылья… Или они уже есть, но вроде как связаны… Удивительно… — Она развела руками и огляделась, после чего теплая улыбка озарила ее бледное лицо, — мне и вправду полегчало. Все кажется мне теперь не таким мрачным и безнадежным, и себе самой я тоже кажусь сильной и способной на многое… И люди кажутся другими… И сам этот мир… Такое непривычное ощущение…