Или вот — Масаюки. Здоровый мужик, который с чего-то решил, что я имею право распоряжаться его жизнью. Вечером наморщил бы брови, сказал “зачем ты меня в этот клоповник позвал” — и все, посчитал бы, что уронил честь господина. Просил бы разрешение на сеппуку. Ладошкой махни — и человека не станет. Потому что “недостоин я оказанного доверия". А господин — дурак малолетний, с понтами шире дверного проема.

Ох, грехи мои тяжкие. Когда профессор узнает, что я начал коленца выкидывать, он меня освежует. И будет полностью прав. Потому что должен Тэкеши сидеть маленькой мышкой под веником и не отсвечивать. А меня прет, будто ведерную скипидарную клизму вшарашили. На кураже. С ощущением, что жить надо немедленно, на ускорении, не оглядываясь за спину. Или это уже не жизнь...

Передо мной под перевернутой стеклянной банкой сидит лягушка. Большая. Зеленая. Глазки пучит. У меня их уже четыре штуки в пруду плавают.

Этой час назад я кинжалом позвоночник перебил. Затем сначала залечил внешнюю рану. А потом настроился на бедолагу, будто мелодию услышал. Каждый орган, каждый зеленый кусок “пел” по своему. Вот я и считал мелодию из здоровой части и за пять минут восстановил повреждение. Полностью, насколько могу судить. Почти сорок минут потом крутил-вертел, пытался различия найти. Нет, вроде все нормально. И энергии собственной потратил не так много. Больше на сканирование ушло.

Теперь сидит лупоглазая под банкой, на меня пялится. А я в ответ и думаю — ну и дурак ты, Тэкеши. Если кто-то узнает, что выгоревший абэноши способен лекарем работать и с заявленной “единичкой-минус” живую плоть кромсает и восстанавливает по щелчку пальцев, то никакой микадо не заступится. Меня или в золотую клетку где-нибудь под Фудзи запихают на глубину в километр. Или тупо грохнут. Нажмет снайпер на спусковой крючок и все, одним придурком меньше.

С другой стороны — что теперь, в петлю лезть? Ведь убитый в порту мальчишка не виноват, что проклятый Юма Хаяси его прикончил. И тем более не виноват, что новая душа попалась отмороженная — убивец, которых земля носить не хочет. Теперь это все перемешалось, сплелось в одно целое. И Тэкеши Исии получился таким, какой он есть. Молодой парень со злым взглядом. Местами жесткий. Местами сентиментальный. С перекошенным понятием чести, эдаким русским кодексом самурая, как я его понимаю. Пофигистичным отношением к смерти и острой жаждой справедливости.

И уж если Масаюки и Нобору готовы отдать за меня жизнь, то придется стать таким господином, за которого в самом деле стоит умереть. И пофиг на рефлексии, жизнь в любом случае продолжается.