— Так бывает, Григорий Юрьевич, — подходящее сравнение пришло мне на ум мгновенно — ему помогла доносившаяся со стороны беседки музыка. — Вот, к примеру, Алесей Ионович Струнов, чья музыкальная пьеса сейчас звучит… Он до двадцати восьми лет в музыкальном таланте уличен не был, а потом вдруг на него снизошло: взял и написал «Весенний ветер». Правда, красивая музыка? И Струнов уже двести лет, как классик, став им в один прекрасный день. Так что таланты иной раз — дело спонтанное. Тем более мои таланты, они же вам на пользу. Нет больше жалоб на банду в Резниках, верно? Ведь сколько лет с ними полиция справится не могла. Или не хотела. Поговаривают даже такие неприличные вещи, что у этих отморозков были очень влиятельные покровители. Или вот некий Турчинов, он же Леший… Для кого-то беда, конечно, что почил этот горестно известный виконт. Но для многих людей это благо, как бы это кощунственно не звучало, — говоря это я смотрел в крысиные глазки князя Козельского, и мне доставило много удовольствия, когда он сломался: отвел взгляд в сторону и покраснел лицом. Особо красным стал его нос. А я многозначительно добавил: — Конечно, еще не все хорошо и есть кое-какие проблемы. Но за меня не беспокойтесь. Я их все решу. Наломаю дров столько, сколько мне потребуется, чтобы праведный огонь был пожарче и сгорели в нем всякие крысы.

— Экий вы уверенный в себе молодой человек! Подумать только! Турчинов, говорите⁈.. — он запыхтел и лицо его пошло морщинами. — Вы настолько уверены, что даже саму княгиню Ольгу Ковалевскую решили очаровать. Вы меня очень удивляете, своей неуемной отвагой. Хотя она не слишком подкреплена вашими возможностями и ведет вас в неправильном направлении. Хотите, скажу кое-что по секрету? — при относительном благодушии его слов, глазки князя холодно заблестели. Все-таки задел я его, крепко наступил на хвост. Он наклонился и, с явным душевным бесевом, произнес: — Ходят слухи, она в любовницах у одного из царевичей. Дениса Филофеевича, видимо. Вы можете попасть в очень неприятную ситуацию. Гораздо хуже, чем неприятности с какой-то мелкой уличной бандой.

— Я не интересуюсь слухами, Григорий Юрьевич. В неприятную ситуацию рискует попасть тот, кто эти слухи сочиняет и распускает. Позвольте, на этом откланяюсь, — я кивнул и к его огромному неудовольствию отошел.

Последнее, сказанное Козельским, было настолько мелким, что я просто не ожидал услышать подобное от главы Ведомства Имперского Порядка. Эта попытка меня уязвить, пробудить во мне злость, бросить нечистую тень на мою возлюбленную, могла бы исходить от обиженной рыночной сплетницы, но не от князя, занимающего одну из самых серьезных должностей в империи. Неужели Козельский такой ничтожный человек? Или мои слова так вывели его из себя, что он от избытка эмоций не нашел ничего лучшего, как пойти на такую низость? В его словах, явно необдуманных, сказанных сгоряча, имелась кое-какая польза и в то же время большая опасность.