Ну вот, много слов, и после них мне на самом деле становится жалко английскую баронессу. Скорее всего, она этого и добивается: обычный женский прием надавить на жалость. И он работает, даже когда ты осознаешь, что тобой пытаются играть. Все так, и я готов пойти ей навстречу, помочь там, где ей на самом деле нужна помощь, но Я не хочу делать Элизабет любовницей. Да, я могу позволить с ней нескромные игры. В этой чеширской кошке есть какая-то изюминка. Иногда Элиз хочется драть как кошку, более того, она сама этого добивается, но я не могу и не хочу, чтобы наши отношения стали частыми, потому что тогда она заберет часть меня у Ольги и Светланы. Мне захотелось нагрубить Элиз. Прямо сейчас в эйхос. Вместо ожидаемого проявления жалости, нагрубить, но, разумеется, беззлобно. Сейчас я испытывал этакое сложнообъяснимое желание — желание почувствовать себя беспощадным самцом, не собирающимся в данный момент играть в чувства и желающим провести ясные границы отношений между нами.

«Элиз, ты редкая сучка», — сказал я, повторяя для нее эту фразу не первый раз: — «После младшего братика, тебя потянуло на мальчиков помоложе? Да, кстати, ты же сказала своему мужу, что именно я стал твоим любовником и что ты беременна от меня? Я правильно понял это по той сцене в ванной с долгой истерикой? Зачем ты зазываешь меня на день рождение к этому князю? Хочешь моим появлением что-то доказать Теодору? Снова хочешь скандала с мужем? Или ты думаешь, что там подвернется случай и я тебя отдрыгаю? Говори всю правду, Элизабет. Что ты замышляешь против демона? В каких ты отношениях с Мышкиным? Он тоже твой любовник? Говоришь, мужчины тебя презирают и унижают? А тебе не кажется, что дело в самой тебе? Как ты думаешь, есть ли у меня к тебе доверие, после тех мыслей, которые я успел услышать в тебе?» — из меня так и сыпались вопросы к ней, но их оборвал голос дворецкого по говорителю:

— Ваше сиятельство, к вам баронесса Евстафьева с Родериком!

— С Родериком? — сказал я, нажав кнопку говорителя.

— Ее благородие сказала именно так. Но я пока не вижу никакого Родерика, — ответил голос из говорителя. — Стоит одна у двери.

— Пусть проходят, — сказал я, одновременно подумав, уж не шутка ли было ее сообщение о выросших рогах.

Я все еще держал в руке эйхос, думая, что переборщил с грубостью по отношению к миссис Барнс. Хотел было сказать ей еще несколько слов помягче, но не успел — в коридоре уже звучали бодрые шаги госпожи Евстафьевой. В отличие от чопорного чеширского барона русская баронесса входит без стука: дверь распахнулась и в комнату ворвалась Талия. Она была великолепна: в бежевом с черным платье с безумным декольте, едва прикрывавшим ее полную грудь. Шейку ее украшал белый воротничок, прихваченный черной бабочкой. Голову венчала шляпа-цилиндр весьма приличных размеров, над которой, словно несостоявшийся ангел-хранитель витал Родерик. Слава богам, он пока сохранявший невидимость.