Пока не предстанет Небо с Землей на Страшный господень суд.

Но нет Востока, и Запада нет, что племя, родина, род,

Если сильный с сильным лицом к лицу у края земли встает?

Российской Империи нет места ни средь Запада, ни средь Востока… И как бы пришлось и тем, и другим сожалеть, что этот перекресток двух миров, Запада и Востока, в итоге оказался противопоставлен и тем и другим. Ибо вобравшая в себя частичку и того, и другого, Российская Империя породило нечто свое, самобытное… И это самобытное, которое оказалось на краю уничтожения, ныне едва ли будет настолько великодушно, чтобы проявить снисходительность к соседям. Соседям, с которыми пыталась дружить даже в ущерб себе — но теперь, окончательно увидев, что те из себя представляют, в ярости своей может ответить зеркально. Если, конечно, не погибнет сама…

Но до всего этого не было дела шумной столице Империи. Сегодня, в субботний вечер, народ пил и кутил. Вот светящийся огнями кабак, распахнув свои двери, выплюнул на улицу тройку молодых людей, что с гоготом, обнимая друг друга за плечи, вывалились наружу. До чуткого слуха чародея донеслись обрывки чужого разговора:

— … за задницу! А она как вскрикнет, да как даст мне по роже, и заявляет — мол, что вы себе позволяете, Виктор Васильевич! Но при том у самой чертовки на лице так и читается — смелее, Витя, продолжай и я вся твоя! И, главное, подмигивает, чертовка, подмигивает!

Товарищи упомянутого Виктора Васильевича расхохотались, один из них похлопал товарища по спине:

— Да хорош заливать, Витька! Чтобы Селезнева, да ещё подмигивала! Нет, брат, я тебя, конечно, люблю и сомнений в твоей честности не допускаю… обычно, но тут ты, право, привираешь!

— Как есть привираешь, Витька! — вторил ему третий их товарищ.

— Да за кого вы меня принимаете⁈ — обиделся тот. — Чтобы я, Шуйский, да врал⁈ Тем более вам, своим друзьям⁈ Дуэль, мер-рзавцы!

Чародей невольно замедлил шаг и с отвращением поглядел на троицу. В свете фонаря стало видно молодое, суровое лицо, через все лицо которого тянулся косой, тонкий шрам, явно оставленный вражеским мечом.

Троица заметила посторонний интерес. Молодые люди поглядели на прохожего в ответ, и разгоряченные алкоголем, приятной компанией и неразумной, кичливой молодостью умы не нашли в себе сил молча проигнорировать пронзительный, полный неприкрытой неприязни взгляд незнакомца.

— Чего надо, любезный? — ворчливо осведомился оскорбленный недоверием друзей Виктор Шуйский. — На мне узоров нет и цветов не растет! Идите-ка вы по своим делам, доколе…

Молодой человек в треуголке замер, как вкопанный. Да так резко, что из-под подкованных ботфортов брызнули искры. Ледяным, полным сдерживаемой злости голосом он поинтересовался: