Одна из шаровых молний ударила в явно не ожидавшего подобного усача. Чары площадки укрыли его от основного урона, но чуток электричества всё же пропустили… Или это психологический эффект?

— Сударь, я не просто так акцентировал внимание на свои слова о не имеющих опыта паркетных шаркунах, — пояснил я, отправляя вторую молнию. — Видите ли, там, на фронте, нолдийцы не больно-то и соблюдают дуэльные кодексы и неписанные правила. В настоящей схватке идет в ход всё, что угодно, любые уловки дозволены и простительны — это потом, вернувшись из битвы, мы сидим в салонах и рассказываем дуракам вроде вас и дамам о том, что бились честно и благородно. На деле же… Уверяю вас, в бою я ударил бы по вам в тот же миг, как опознал бы врагом. И постарался бы сделать это так, что бы вы меня не заметили до самого конца, в спину и желательно ночью

Непрекращая говорить, я всаживал молнии в защищающий его купол — одну за другой. Не сильные, ранга второго — они нужны были, что бы давить на него психологически, а не нанести реальный ущерб. И, надо сказать, мой оппонент уже изрядно «поплыл». Но огрызаться всё ещё пробовал, дурачок.

— Что лишь доказывает вашу подлость! — заявил он, нервно оттирая кровь с провисшего правого уса.

— Вы дурак, сударь, и отказываетесь слышать глас разума в моём лице, — вздохнул я. А затем ударил разрядом вновь. — Да, мы не на поле боя, и здесь я вынужден соблюдать правила! Ну так я их и соблюдал, прошу заметить! Судья объявил начало дуэли, и лишь ваша вина в том, что вы начали болтать вместо того, что бы сражаться! Отвлеклись в разгар схватки и позорно проиграли — ладно, но так вместо того, что бы достойно признать поражение, вы ещё и осмеливаетесь разбрасываться бездоказательными обвинениями!

Вскинув голову, я поглядел на судью, с интересом наблюдающего за происходящим.

— Я хочу дуэли насмерть, за нанесенные мне оскорбления. Здесь и сейчас! Готов позволить целителю привести этого недоумка в порядок, прежде чем смыть его кровью оскорбления! — и, взглянув на побелевшего Мастера, поинтересовался. — Вы же не станете трусливо отрицать брошенные при свидетелях оскорбления? Дерзнете отстоять свои слова в настоящей схватке, где барьеры арены не будут нам мешать решить всё как должно?

— Если Прохор Васильевич согласиться, то не вижу проблем, — пожал плечами Старший Магистр.

Бросив короткий взгляд в сторону, туда, где стоял Александр Романов со свитой, он стиснул зубы, принимая решение. Откажется — навсегда будет заклеймлен трусом, станет нерукопожатен в среде равных, да и на карьере здесь, в тепле генерал-губернаторского дворца, можно будет забыть. Я мог бы проигнорировать его эскапады — боже, они меня нисколько не задевали, простой бред проигравшего, пытающегося оправдаться. Но почему я должен прощать? Почему должен идти на уступки?