Когда дверь за ними закрылась, Платон сел напротив меня и сцепил пальцы в замок. Он пристально смотрел на меня, будто размышлял, с чего начать.

— Ты изменился, — наконец сказал он. Голос звучал как-то странно: одновременно сдержанно и с ноткой уважения.

— Люди меняются, — спокойно ответил я, подчеркивая равнодушие.

Платон чуть заметно кивнул, не отводя взгляда.

— Честно говоря, я не ожидал от тебя такого. Всегда считал тебя… Как бы это мягче выразиться? Проблемой, которая лишь усложняет жизнь. Семейным проклятием, если говорить откровенно.

Его слова прозвучали резко, но я даже не вздрогнул. Это не было для меня новостью. Я привык к тому, что многие из рода Калашниковых считали меня лишним. Однако в его голосе было что-то новое, почти восхищение.

— А теперь? — спокойно спросил я, не позволяя эмоциям проникнуть в голос.

— Теперь… Ты меня удивил. Среди кланов ходит молва, что Филипп Калашников неуловим.

— То есть ты знал обо всех нападениях и ничего с этим не сделал? — приподнял бровь я.

— Ты сам выбрал путь. Семейное проклятье, я же уже говорил.

Я ждал продолжения, понимая, что это лишь вступление к более серьезному разговору.

Платон откинулся на спинку кресла, сцепив пальцы перед собой. Его голос стал более мягким, почти теплым, что казалось мне неестественным для него.

— Ты оказался сильнее и умнее, чем я думал. Я хочу возобновить наше общение. Не как старший и младший, не как наставник и бесполезный ученик, а как дядя и племянник. Родные люди. Если ты согласишься, мы сможем работать вместе, и это принесет пользу не только семье, но и тебе лично.

Он смотрел на меня с улыбкой, которая не достигала его глаз. В его взгляде было что-то оценивающее, как у хищника, поджидающего удобного момента.

Я не спешил отвечать. Его слова прозвучали как лестный комплимент, но в них явно был скрыт подтекст. Платон всегда был мастером манипуляций, и я не мог не задаться вопросом, что именно он хочет получить от меня. Моё молчание затягивалось, но я видел, как ему становится не по себе.

— Почему теперь? — наконец спросил я. — Раньше ты считал меня «семейным проклятием». Что изменилось?

— Обстоятельства, — спокойно ответил Платон. — Ты доказал, что способен действовать не хуже, чем любой из нас. Более того, ты выжил там, где многие на твоем месте погибли бы. Это не только впечатляет, но и заставляет задуматься. Мне нужна твоя помощь, Филипп. Семье нужна твоя помощь.

Семье. Он использовал это слово, как рычаг давления, но меня было сложно заставить забыть старые обиды. Семья, которая отвергала меня, внезапно вспомнила обо мне, когда над ней нависла угроза. Я решил оставить это наблюдение при себе — пока что.