Полина пару минут не двигалась, потом резко встрепенулась, нащупала в изголовье рубаху, накинула на голову. Князь тоже поднялся, подошел к столу, налил себе полный стакан слабенького сухого вина, выпил, оглянулся на супругу. — Горло смочить не хочешь? — Благодарствую, батюшка, сыта я ныне. — Значит, и курицу не станешь? — Нет, не хочу. — Ну как знаешь… Он налил себе еще вина, выпил, отломал от тушки ногу, съел, вытер пальцы об рушник. Снова наполнил стакан, подошел к окну, провел пальцем по слюдяной пластине, оставляя длинный гладкий след. Дом был хорошо протоплен, окна запотели, а понизу даже покрылись пушистой коркой изморози. Зима… «Стекла бы вставить, — подумалось Звереву. — А то ведь ничего за окном не видно. Вроде бы из песка его выплавляют. Только вот температура высокая нужна. А где ее тут возьмешь?» От перины уже доносилось ровное посапывание. Князь опрокинул в рот вино, потушил все четыре светильника и, сбив в темноте попавшие под ноги валенки, забрался в постель, в жаркую мягкую перину. — Спокойной ночи, Поля. Жена не ответила. Спала. Андрей вытянулся рядом и закрыл глаза. А когда открыл — спальня, словно от новогодней мишуры, сверкала сотнями разноцветных зайчиков, разбросанных по стенам, полу и потолку неровными слюдяными «стеклами». Княгини рядом не было — хлопотала где-то, хозяюшка. Курицы и вина на столе — тоже. — Не очень-то и хотелось, — хмыкнул Зверев. Он выбрался из глубокой перины — не самая простая задача, между прочим. Натянул чистые атласные порты, завязал узел на животе, потом надел рубаху из грубого домотканого полотна, но зато с вышитым женой воротом, затем еще одни штаны, снова соорудил узел на завязках… — Проклятие… Памятник тому, кто резинку для штанов изобретет! Жизнь в шестнадцатом веке в корне перевернула его представление о прогрессе. Теперь он считал гениями не изобретателей синхрофазотронов — а создателей обычной бельевой резинки; не строителей небоскребов — а авторов обычного унитаза; не проектировщиков космических кораблей — а «родителей» обычного пластикового пакета. Разве могут люди двадцать первого века понять, какое это счастье: не спутывать и распутывать ежедневно по десятку завязок на своей одежде, не покупать кожаный мешок, чтобы донести пару фунтов овса, не высекать искру огнивом на мох, а потом раздувать, запаливать бересту, от нее лучину — только ради того, чтобы зажечь тусклую масляную лампу? Разве они знают, что прожить без компьютера, телевизора и Интернета намного проще, чем без банального куска мыла и тюбика