надобно. Да, и тюфяки свежим сеном нужно набить. А то спать будет не на чем. — Неужели, княже? — обрадовался Пахом. — Два месяца то на палубе, то в седле. Все бока болят. — Теперь спите сколько угодно. Хоть весь завтрашний день, — разрешил Зверев. — Хлопот у нас больше нет. Я в опале, до дел государевых отныне не допущен. — И что теперь будет, княже? — вздрогнул от слова «опала» Пахом. — Ничего. Отдохнете, да поедем от столицы подальше. Нам тут делать нечего. — Ну и слава Богу, Андрей Васильевич, — широко перекрестился Пахом. — Ты чего это? — не понял Зверев. — Опале радуешься? — Камень с души упал. Матушка наша, княгиня Полина, больно беспокоилась. Предчувствия дурные ее мучили, душа болела. Аккурат за конец лета особо переживала, доглядывать за тобой велела. Да видишь, княже, обошлось. Обычный бабий страх получился. — И меня упреждала… У Андрея опять остро кольнуло сердце. А что, если душой своей она не рану или смерть его почувствовала, а другую беду? Ту, что для жены порой страшнее бывает. — Ведь обошлось, княже? — заметил что-то на лице воспитанника Пахом. — Обошлось, — подтвердил Зверев и мысленно добавил: «Да только Полина-то про то не знает. Мается, небось, из угла в угол бегает. Если вправду чувствовала, то на прошлой неделе ее сердце так рвалось, что любой кошмар могла надумать». — Ты что-то сказал, Андрей Васильевич? — Выбери пару человек, Пахом, оставишь Еремею в помощь, за дворцом приглядывать. Парьтесь, ешьте, пейте, отдыхайте. Завтра в дорогу. — К батюшке вашему, в Великие Луки, заезжать станем? — К батюшке?.. Андрей вспомнил последние слова «угольной» записки: «…батюшку навестишь, я рядом». Значит, Варя его не предала. Уезжала, получается, сердечко в кулаке зажав. Потому что иначе нельзя. Точно так же через силу, как он не позволил себе в погоню кинуться. Расставалась — но о новой встрече просила… Вот он, кошмар, заставляющий Полину страдать от дурных предчувствий. Любовь, предначертанная судьбой. Но жена ведь не понимает этого. Она Андрея убитым себе представляет. Или увечного, всего в крови. А может, и хорошо, что не понимает? — Так в Луки Великие завернем? — опять переспросил Пахом. Отцовская усадьба — это Варя, которая живет воспоминанием и надеждой, это желанные губы, горячие глаза, страсть и наваждение. Княжество Сакульское — это любящая и послушная Полина, которая сейчас мучается в неведении, в страхе и дурных предчувствиях. Та, которой он поклялся в вечной верности перед Богом и людьми, которую однажды прощал и умолял ему поверить.