Выбор компаньона тоже вполне устроил. Ресторация Палкина на пересечении Невского и Владимирского проспектов. Так называемый, ресторан «Новопалкин». Был еще и «Старопалкин», что располагался куда дальше от центра столицы, но открылся, чуть ли не на полвека раньше.
Перекресток, где прошлой осенью внук основателя ресторанного бизнеса, Константин Павлович Палкин, открыл свое знаменитое на весь Санкт-Петербург предприятие общепита, был по-своему примечательным местом. Среди коренных жителей столицы место это обзывалось не иначе чем «Вшивой биржей». Еще в тридцатых годах там располагались многочисленные цирюльни, где задешево приводили в порядок волосы уличного люда. Волосы падали на землю, а жившие в них мелкие паразиты, расползались по сторонам. После, рассадник болезней был ликвидирован, перекресток застроили доходными домами и средней руки гостиницами.
В строении под номером сорок семь по Невскому, и — один по Владимировскому, кроме палкинскогой ресторации, еще помещалась типография герра Траншеля. В ней, помимо всего прочего, печатали номера еженедельника «Гражданин», издававшегося небезызвестным князем Вово. Естественно, не на свои средства — откуда у этого «прилипалы» и записного острослова деньги? Однако суммы были невелики, а Мещерский обладал какой-то мистической способностью в выпрашивании подачек у императора Николая. Так что, в некотором роде, «Гражданин» был государственным изданием под прикрытием.
Ах, да. С февраля текущего года, издание оплачивалось с особых счетов канцелярии Совета министров Российской Империи. Соответственно, первые типографские оттиски, до того как увидеть свет, ложились мне на стол. Князь Мещерский, хоть и был редкостным… человеком спорных моральных достоинств, однако же, и польза от его затей имелась не малая.
Кстати говоря, с сочельника семьдесят третьего до весны семьдесят четвертого, в «Гражданине» был раздел «Дневник писателя», редактировавшийся господином Достоевским. Я лично восторгов в отношении литературных достоинств творений Федора Михайловича не разделял, однако вполне осознавал, что Ее Величество История может и не вместить на скрижали какого-то невзрачного чиновника Лерхе, но непременно поместит туда сумрачный гений писателя.
Впрочем, тогда Никса был еще жив, и сам принимал решение, допустить ли бывшего ссыльного, пропойцу и прописного игрока к обширной читательской аудитории еженедельника. Я так понимаю, что решающей стала справка из канцелярии столичного обер-полицмейстера, в которой утверждалось, что«прибывший из-за границы урожденный дворянин, лишенный всех прав и дворянского звания поднадзорный мещанин Достоевский Федор Михайлович ни в каких порочных деяниях замечен не был, карточной или иной игре на деньги более не склонен ». Да и Вово, явивший январские оттиски с программной статьей писателя, брался за «диссидентом» присматривать. «Буду и я говорить сам с собою в форме этого дневника , — писал Достоевский. —Об чем говорить? Обо всем, что поразит меня или заставит задуматься» . Поражался и задумывался прошедший ссылку, каторгу и службу в солдатах редактор политически верно, и, быть может и поныне служил бы славному делу популяризации реформ, но в апреле семьдесят четвертого решил оставить пост и заняться исключительно литературной деятельностью.