Но чтоб остаться на своем посту, нужно было чтоб Мария Федоровна стала Правителем. Хотя бы — одной из шести членов регентского совета. Что, в свою очередь, могло произойти лишь в том случае, если ее устремления поддержат большинство, хоть сколько-нибудь значимых в политике, Великих князей.

Дагмар, по простоте душевной, или от незнания реалий, искренне мне доказывала, будто бы это вполне реально. А вот я сомневался. Последнее время, я во многом стал сомневаться…

И части из моих сомнений явившийся, наконец, Куломзин принес подтверждение.

— Ну что тебе сказать, мой друг, — сокрушенно развел руками Анатолий, между обязательным ритуалом приветствий и заказом обеденной снеди у почтительно замершего возле стола человека. — Ты как всегда был прав. Днями он явственно выказал тобой неудовольствие.

— Вот как? — вскинул я бровь, когда человек, наконец, выслушал пространные пожелания управляющего канцелярией и удалился. Говорили мы, конечно же, на французском, и длинных ушей свидетеля могли не опасаться. И, тем не менее, оба, словно заразившись вирусом витающих в столичном воздухе вирусов стачек и заговоров, невольно понизали голос.

— Именно что так, Герман. Мне передавали, будто бы он высказался в том роде, что дескать… прости — это его слова, не мои. Дескать, везде этот Воробей, и все-то у него повязаны. И еще, мол, этот идиотский слушок, будто бы все, кто с этим Лерхе приятельствует, мигом становятся весьма состоятельными.

— Так считал Никса, — пробурчал я себе под нос. — И тогда это не считалось идиотским слушком. Что-то еще, что я должен знать?

— О, да. Собственно, за тем я и настоял на этой встрече. Я непременно должен был тебя предупредить. Мне кажется, мой друг, что тебе угрожает опасность!

— Какие-то новые сведения? Я снова приговорен какими-нибудь борцами за Свободу, Равенство и Братство? — улыбнулся я, хотя и был уверен, что подпольщики тут не причем. Я не был уверен, но вполне было возможно, что Анатолий Николаевич и вовсе не был на короткой ноге с генерал-адъютантом и, с недавних пор, графом Империи, Николаем Васильевичем Мезенцевым.

— Какое там, Герман. Какое! Ах если бы тебе грозили только эти недалекие идеалисты. Я Бога бы молил. Но вынужден тебя огорчить. Отнюдь. Я хотел упредить тебя об угрозе иного рода.

— Не томи уже, — поморщился я. — Мнится мне, что раз революционеры тут не причем, то ты станешь говорить обо мне, как о предмете торга для высоких договаривающихся сторон⁈ Это было бы…

— Так ты знаешь? — воскликнул Куломзин чуть громче, чем довольно для привлечения к нашему столику излишнего внимания публики.- Знаешь и так спокойно о том говоришь?