— Хорошо, — одними губами, не слышно, выговорил малыш.

— Есть и другие. Те, которым ничего от тебя не нужно. У кого сердце болит за нашу Родину, кому за Державу обидно и кто горд тем, что рожден под этим небом. Этаких вот нужно прижимать к груди. Этим помогать и направлять, дабы, буде они ума невеликого, не натворили они страшного от горячности сердец. С этими дружи и за ошибки прощай. Но и им не верь. Пламя отличных, благозвучных и справедливых идей — равно и ординарному огню — все равно жжет. И не дай тебе Господь, мой маленький государь, вспыхнуть от того пламени, распалить вместе с ними пожар по всей державе. Потому как тушат такие огни только великой кровью. И в том мне так же поклянись.

— Я… — пискнул Александр, прочистил горло, и уверенно продолжил. — Я клянусь.

— Один ты, — кивнул я. — У всех на виду аки Алесандров Столп на дворцовой площади. А людей вкруг — тьма. Разных. Бедных и богатых, благородных и низких. Умоляющих и угрожающих, пылающих пламенем и вязких, как болотная тина. И лишь ты — судья им и слово твое — Закон. А по сему — холоден должен быть твой разум и горячее сердце. Чтоб мог ты жалеть убогих и ненавидеть подлых, но вердикт выносить по Справедливости и Правде, а не в гневе или скорби. Для того и твержу тебе одно — не верь никому.

— А вам? — с надеждой блеснул глазами принц. — Вам можно верить?

— Мне можно, — хмыкнул я.

— Почему?

— Нет у меня к тебе корысти, — потянулся, и кончиками пальцев пригладил непокорно торчащие в сторону вихры на голове мальчика. — И огонь в сердце уже еле тлеет. Я еще пыхчу и пускаю дым из трубы, как старый усталый пароход. Но пожар распалить уже не в силах.

— А вашему сыну? Герману? Ему можно верить?

— Сие мне не ведомо, — честно признался я. — Это лишь тебе самому надобно решить. Одно лишь скажу: преисполнен надежды, что Герману тако же, как и мне, ничего от вас, ваше императорское величество, не нужно.

— Верните мне его, — вдруг совершенно иным тоном, на грани между приказом и просьбой, воскликнул Александр. И пребольно вцепился мне в руку ногтями. — Верните Германа. Я исполню все, о чем ныне клялся, Герман Густавович. И помнить о том буду до смертного одра. Однако и вы мне помогите. Верните мне вашего сына!

— Я постараюсь, — разочарованно выговорил я. Честно говоря, горько было осознавать, что весь этот разговор будущий император затеял с одной единственной целью — вернуть в Зимний дворец друга. Никакими вышними замыслами здесь и не пахло. Но пришлось согласиться, хотя ни единой мысли, как такую операцию провернуть, в голове не содержалось.