— Стойте! — выкрикнул я, отшатываясь от богини, — Владимир Анатольевич, вы вообще ее знаете? Что тут происходит?
Но на мой вопрос никто не ответил. Оторвав наконец взгляд от обворожительной медсестры, я взглянул на главного врача и оперативников. Все присутствующие, как оказалось, замерли в тех позах, в которых пребывали на момент ее хлопка в ладоши. Никто не шевелился и даже не моргал. Я пригляделся к Мезину и понял, что тот не только не двигается, но и не дышит. Перевел взгляд на полицейских — те тоже замерли, как изваяния. Который уж раз за последние сутки сталкиваюсь с откровенной бесовщиной… ну неужели и впрямь рехнулся? Я медленно оглянулся, всеми клетками организма ощущая, как ужас сжимает мои кишки своей ледяной хваткой. Лучше бы не оборачивался, стало только хуже. Позади себя я увидел себя же, только замершего на месте. Стоял этот бедолага Горин, не двигаясь и не дыша, лишь в глупых глазах его отчетливо читалась судьба потенциального обитателя дома скорби — дурдома, если по-простому.
— Ну что, воришка, — подмигнула мне сладкоголосая девушка, которая, по всей видимости, и была причиной этого странного феномена замершего времени, — поговорим?
С этими словами она сделала шаг вперед и легко вышла из собственного тела. И на этот раз я увидел ее истинное обличье.
Глава 11
Скажем так: истинный облик этой дамочки теперь не казался мне таким уж притягательным. Скорее, даже наоборот. Передо мной стояла женщина глубоко за полтинник с дряблой кожей неприятного землистого цвета (это было понятно даже с учетом полупрозрачности призрака) и глубокими морщинами-рытвинами на лице и руках. Крючковатый нос ее был искривлен сразу в трех местах — не у каждого профи боксера такой шнобель увидишь. Уши призрака больше походили на истертый временем, рандомно изломанный пергамент, напоминавший причудливый оригами в виде заостренной кверху ушной раковины. Чем-то мне эти уши напомнили уши летучих мышей — с той лишь разницей, что у грызунов ушки были аккуратными, бархатистыми и стоячими, а эти мятые обрубки словно кто прожевал, выплюнул, да так и прилепил к голове лысеющей старухи. И да, вы угадали — эта страшная бабища была нагая. И судя по раскованности, с которой она встала передо мной, своей наготы она ничуть не смущалась — ни обвисшей груди а-ля уши спаниеля, ни целлюлита на бедрах, ни кривых ног. Впрочем, сейчас мне было не до нее — меня смущало мое собственное внетелесное состояние.
— Где мы? — запаниковал я, разглядывая свое полупрозрачное тело, которое, к слову, тоже не было обременено одеждой. — Что ты сделала? Почему я не там, где должен быть?