Наконец, он нашел нужные ему могилы.

- Ну привет, Гена, - улыбнулся Сергей, глядя на выцветшую овальную черно-белую фотографию, на которой была запечатлена весьма знакомая ему физиономия. – Гляди, чего я тебе принес…

Он достал из кармана целый пакет ирисок и, присев на корточки, высыпал половину у каменного надгробия.

- Я помню, ты говорил, что лежишь здесь не один… - печально сказал Сергей и приподнял низко опустившуюся ветку дерева, что лежала на соседнем надгробии.

Фотографий на том камне не было: лишь годы жизни, которых было совсем немного, а еще одна фамилия и два имени: «Оленька и Сережа».

- Выходит, твоего старшего звали Сережей, - печально усмехнулся Сергей, высыпая на той могиле остальные конфеты. – Что ж ты не говорил мне?.. Ну что же, ребята, это вам. Считайте, что от папки. Уверен, вы тоже любили ириски. Если, конечно, вы их успели попробовать…

Он опустил голову. Хотелось плакать, но он улыбался – с грустью, но улыбался. Он знал, что и Оля, и Сережа сейчас где-то над ним, а еще он знал, что душа их отца сейчас болтается в петле, отбывая свое вечное наказание за грехи, о которых, когда тот их совершал, он совсем не задумывался.

- Надеюсь, тебе теперь хоть немного сладко, - улыбнулся Сергей.

За спиной зашелестела листва. Он обернулся, но никого не увидел, лишь ветви березы, что склонились над другими могилами, немного покачивались. Ветер? Но ветра не было. Погода была ясная, безветренная. Сергей привык прислушиваться, привык быть осторожным, но вдруг задумался – а не развивается ли у него после всего, что он пережил, паранойя?

- Прощай, Гена, - сказал напоследок он. – Надеюсь, больше никогда не увидимся так, как виделись до сегодняшнего дня. А ириски я иногда буду завозить.

Сергей направился к выходу, но снова услышал за спиной шум: казалось, кто-то пробежал по узкой тропинке, шелестя сухой травой, какая поросла на старых, давно никем не посещаемых могилах. Он вновь обернулся и, вновь никого не увидев, поспешил к машине такси. Он так и не заметил маленькую черноволосую босую девочку, что пряталась за одной из высоких гранитных плит, осторожно выглядывая оттуда. Она улыбалась, растягивая свои черные губы. Своими же черными, хитрыми глазами она пристально следила за живым, что шагал по земле, в которой лежит так много мертвых. Она прижимала к себе один предмет, который не принадлежит этому миру, который был создан не здесь, который был наполнен чем-то скверным, чем-то неживым, чем-то весьма и весьма темным и недобрым – она прижимала к себе тряпичную куклу, которой уже дала имя.