Блики фонарей за окном отражались в зеркале, словно золотые рыбки в аквариуме. Лихорадочно перемещаясь по гладкой поверхности, они мелькали тут и там, возникая и пропадая по собственной прихоти. Среди них короткими всполохами мелькали синие и красные искорки полицейских мигалок. Появлялись на краткий миг, когда автомобиль проносился по многополосной магистрали, и тут же пропадали, стоило «люстре» исчезнуть вдали.
— И что будешь делать теперь, Юрка?
Надменный, полный неприкрытого пренебрежения и отвращения, голос прозвучал над самым ухом. Я дёрнулся. Левая рука змеёй скользнула за плечо. Схватила воздух. Тут же раздался ехидный смех:
— Хе-хе-хе… Если бы это было так просто — то стало бы так интересно? Не находишь?
Я стиснул зубы, почувствовал, как заходили желваки. Пересилив себя, выдавил:
— Это тупо!
Снова смешок.
— Не тупее, чем обычно, парень. А может, даже и намного умнее.
Я повернулся. Он сидел за барной стойкой, удобно расположившись на высоком стуле. Опёршись на левый локоть, придирчиво рассматривал ногти правой ладони. Я нахмурился. Как всегда, неряшливый, он казался особенно мерзким в этой одежде. Яркая, безмерно аляповатая, даже по меркам напрочь лишенного вкуса человека, гавайская рубашка расстёгнута до середины, оголяя волосатую грудь. Крикливая золотая цепь, в палец толщиной, с болтающимся кругляшом четвертака, поблёскивает в тусклом свете ламп. Старые джинсы, уже изрядно протёртые на коленях, висели как на жерди, оголяя тощие ноги в зелёных кедах. К правой пятке прилипла обёртка от жвачки, а на левой красовался криво заштопанный разрез. Убожество. Я поморщился, представив где он раздобыл эту пару обуви. А он, заметив мой взгляд, криво ухмыльнулся, блеснув золотым зубом. Смачно сплюнул прямо на пол, разбавив скопившийся мусор.
— Тебя что-то смущает, парень?
Я нехотя пожал плечами:
— Не особо.
Кивнул на плевок:
— Но ты мог бы быть и поаккуратнее.
Он хмыкнул:
— Мог бы. Но зачем?
Дёрнул головой, откидывая чёлку с лица. Выкрашенная в бордовый, она, словно красная тряпка тореадора, взметнулась вверху, открыв узкое лицо с впалыми глазницами. В глубине этих каверн светились глаза. Яркие, жгучие, но такие же маленькие, как угасающий костёр. Ирония так и сквозила из центра этих огоньков. Улыбка покривила губы. Голос стал жёстче, в нём появились металлические нотки:
— Какой смысл убирать — если вокруг один сплошной мусор? Не лучше ли добавить в него хоть чуточку разнообразия? Разбавить унылое, серое «ничто» ярким плевком красок, а?
Он спрыгнул со стула. Приблизился, громко шаркая ногами. Кеды нарочно расшвыривали мелкий мусор, словно два ледокола раскрошенный лёд. Каждый его шаг звенел словом, припечатывая меня к месту.