— Ваше Высочество… партитура! Она изменилась!
— Покажите! — потребовал Меньшиков.
Слово, которое обозначало нотную запись музыкального произведения, где каждая партия для отдельного инструмента записывалась отдельно, чтобы опытный дирижер мог увидеть всю композицию целиком, подходило в их случае идеально. Николай так и не смог узнать, кому именно пришла в голову эта идея, но смысл в этом имелся.
— Вот, Ваше Высочество, — торопливо ответил учёный, сунув ему в руки электронный планшет.
Меньшиков взял его и посмотрел на экран. Ещё утром она достигала девяносто семи процентов. Потом, чуть позже, упала до семидесяти девяти и пяти.
Сейчас же перед Николаем горели цифры в шестьдесят пять процентов с небольшим.
— Всё ещё больше шестидесяти, — с нотками облегчения вздохнул Николай. — В пределах наших ожиданий…
— Но Ваше Высочество! Мы потеряли больше десяти процентов всего за час! Это…
— Мы уже видели подобное в октябре, — отрезал Николай. — Ничего страшного.
Он уже собирался вернуть планшет, как вдруг показатели на экране вновь сменились. Меньшиков даже моргнул, не способный поверить в то, что видит. Прямо на его глазах партитура вновь сменилась. Шестьдесят пять процентов превратились в зловещие сорок семь.
Стоящий рядом с ним мужчина побледнел, как если бы кто-то поднёс ствол пистолета к его голове.
— В… Ваше Высочество? Что это значит? Такого ещё не было и…
Николай его не слушал. Вместо этого он посмотрел на рисунок в своих руках. Затем снова на дисплей.
Сорок семь процентов мигнули и превратились в одиннадцать.
Цепочка прогнозируемых событий разваливалась прямо у него на глазах.
— Отправить группу в клинику Распутина! — приказал он. — Немедленно! Пусть действуют по второму варианту. Нельзя допустить, чтобы он…
Число одиннадцать мигнуло, а шкала оценки партитуры событий с обозначением «А. Р.» провалилась вниз.
До самого дна.
На дисплее горели два нуля.
Глава 22
В этот раз сознание возвращалось куда медленнее и болезненнее, чем в прошлый. Оно вернулось ко мне вместе со вспышкой боли. Сильной настолько, что я практически ничего не видел. Да и не соображал толком. Просто на то, чтобы принять тот факт, что я всё ещё жив, потребовалось некоторое время. Только я бы никогда не смог сказать, сколько именно. Секунда. Минута. Или же целая грёбаная вечность.
Единственное, что я понял, — я всё ещё жив. Каким-то чудом. Уже чуть позднее пришло понимание, что даже двигаюсь. Нет. Не сам. Меня куда-то тащили… наверное.
Попытался открыть глаза, но перед мир вокруг оказался размытым и нечётким. По крайней мере, поначалу. Резкость возвращалась постепенно. Слово кто-то крутил верньер, осторожно настраивая её.