— Вот вы, мой друг, слышали когда-нибудь… ээээ… о чем я… бишь⁈ — Панкрат снова огляделся. — А вот, господа, как здесь насчет хорошенько покутить⁈ Я угощаю! Эй, человек! Человек! Есть тут какой-нибудь человек, который может изобразить всем по чарке⁈

— Да что вы себе позволяете⁈ — попытался возмущенно вырваться из объятий Панкрата «полосатый сюртук».

Но через толпу к моему артистичному «шпилеру» уже спешил Сычев. Я пригнулся ниже, натянув картуз едва не до самой шеи. Но Сычев в мою сторону даже не смотрел. Он подскочил к Панкрату, с видом радушнейшего хозяина.

— Извольте пройти к нашему камельку, — сладким голосом запел он. — Так приятно видеть здесь господина, понимающего в столичных манерах…

Панкрат, обводя как будто пьяным взглядом все и всех, встретился глазами со мной. Я незаметно кивнул.

— Налейте по чарке всем этим господам, Панкрат Иваныч изволит кутить! — Панкрат изобразил широкий жест, зацепив тростью сразу трех человек.

И в обнимку с Сычевым Панкрат проследовал внутрь дома приказчиков. Все остальные, как недовольные развязным поведением нового гостя, так и предвкушающие веселую попойку, потянулись следом.

На меня никто все еще не обращал внимания. Воспользовавшись этим, я незаметно просочился внутрь и сразу же отошел в сторонку, притаившись за вазоном с фикусом.

В лицо ударила волна тёплого, спертого воздуха, густо замешанного на десятке запахов. Пахло табачным дымом, как махорочным, так и дорогим «Бостанжогло», кисловатым пивным духом, разогретым лампадным маслом и кулебячным наваром, плывущим из кухни.

— Вот сюда, сюда, извольте-с… — Сычев бережно вел Панкрата между столами, застеленными белыми скатертями. Потертый, но чистый паркет поскрипывал в такт шагам — уверенным и четким Сычева, и неровной и пошатывающейся походке Панкрата.

У буфетной стойки, уставленной рядами штофов с водкой и наливками, Сычев остановился, и к ним немедленно присоединился другой человек, в темно-зеленом, поблескивающем сюртуке и с тонкими щегольскими усиками.

Обстановка претендовала на столичный шик. Вдоль стен, словно в почетном карауле, выстроились гнутые венские стулья. Главное украшение — два больших зеркала в золоченых рамах на противоположных стенах, которые бесконечно множат огоньки ламп и фигуры людей, но безжалостно утолщают их, выдавая дешевизну амальгамы. В простенках висят литографии с видами городов и, конечно, портрет Государя, украшенный запыленной бумажной гирляндой с прошлого бала.

Я приметил выход во внутренний двор, улучив момент, когда на маленькой эстраде снова заиграло трио музыкантов, переместился за другой вазон с фикусом, не спуская глаз с Панкрата.