Офис украсился разнообразными стерилизаторами и подробными инструкциями по мытью рук — будто раньше мы не умели их мыть. В обиход стремительно вошло монструозное словечко «самоизоляция» — нечто вроде добровольного домашнего ареста. Человек, появившийся на улице без маски, или чихнувший, или надеющийся провести время в обществе себе подобных мгновенно становился врагом народа.

Но до последнего я надеялся, что до тотального карантина не дойдет. Напрасно, конечно. В марте грянуло распоряжение мэрии, запирающее людей в клетках многоэтажек.

К переходу на удаленку «Натив» был более-менее готов технически — но не морально. Налаженные процессы поехали, привычные методы взаимодействия перестали работать. Муниципальные власти заходились в панике, нам пришлось составлять особые списки сотрудников, которым все же разрешалось бывать в офисе.

Хуже всех пришлось тем, у кого есть дети, поскольку детсады и школы тоже закрылись. Несчастным родителям мы всеми правдами и неправдами оформляли пропуска для проезда в офис, чтобы они хоть немного выдохнули; но тем, у кого не было готового пожертвовать собой второго супруга, это помогало слабо.

Забавно, но именно в эти тревожные времена я впервые почувствовал, что «Натив» может быть чем-то вроде команды. Люди помогали друг другу, советовались, общались. Ожили полумертвые корпоративные чаты, и Оля каждый день заводила новые — неофициальные, по интересам. Когда Аську из продаж увезли в больницу, бухгалтерша Любовь Федоровна взяла к себе домой ее сына — а ведь они даже подругами не были. Аналитик Вова раз в два дня приносил хлеб и молоко к порогу квартиры родителей программиста Глеба, потому что жил недалеко от них. Люди, ранее чужие, теперь переживали друг за друга и стремились помочь. Даже Протасов не изошел, по своему обыкновению, на говно, когда хозяйственный отдел неделю не мог доставить ему домой любимое компьютерное кресло. Пандемия и карантин воспринимались как передряга, пройти через которую можно только общими усилиями.

О новой болезни никто ничего толком не знал, но слухи ходили самые тревожные. Говорили, пожилые люди и хроники умирают сразу, а у здоровых сгорают легкие, оставляя их едва дышащими инвалидами на всю жизнь. Самое же паршивое — ковид ослаблял когнитивные способности, а люди и раньше-то не были особо умны…

Я опасался, что, засев дома, сотрудники расслабятся и вовсе перестанут работать — они и в офисе-то, скажем так, не перенапрягались. Однако вопреки ожиданиям многие стали даже продуктивнее, чем раньше. Возможно, слухи о скором коллапсе экономики заставили людей ценить ту работу, которая есть и приносит вполне вменяемые деньги. А может, и в психологическом плане работа для многих стала чем-то вроде якоря в эти тревожные времена.