Мужики, идиоты, улыбаются, просят кусочек получше, а Муза Аполлоновна (она же Мура), борец за идею личного обогащения, передовик труда, отличник бытового обслуживания, в замызганном сером халате, в ответ каждого виртуозно накрывала — хоть на пять копеек, хоть на копейку.

Нравы в этом заведении царили простые как в казарме. Жизнь кипела. Здесь жрали, пили, орали, бесшабашно пели, заключали грошовые сделки, ругались с продавщицей, ссорились, выходили драться и блевать в туалет, мирились, слюняво лобызались, клялись друг другу в верности и вечной дружбе. Подобное веселье продолжалось до одиннадцати вечера, когда данный объект общепита закрывался.

Наши «честные пираты» в количестве всех оставшихся трех бойцов, «пушечное мясо» по общепринятым меркам, уже были здесь, насколько позволяли рассмотреть мутные грязные стекла в разводах. Понятно. «Их сиятельства» в своем репертуаре. Этот «объект культуры» был на особом контроле милиции, поэтому неподалеку изредка проезжала патрульная машина, наблюдая не начинаются ли драки. Для милиции эта рюмочная являлся своеобразным вербовочным пунктом для добровольцев, принудительно желающих осваивать Советский Север. Бесплатно. В исправительно-трудовых учреждениях. Помимо этого пополнялась и армия пятнадцатисуточников, работающих на уборке города или райотдела.

Можно только удивиться, что рюмочная привлекала столько разнообразных клиентов со всех слоев советского общества, но надо помнить о всеобщем дефиците мест культурного отдыха. У кого нет денег каждый день посещать рестораны, для того дорога лежит либо сюда, либо в пивную у синагоги.

В этот период еще не было баров и дискотек, плавучего буфета «Скиф» и заманчивых видеосалонов, шальные деньги водились у немногих и тратились с опаской в специальных местах, нравы еще не успели испортиться…

Когда воровская пехота, хлопнув немало рюмок, вышла из наливайки, время было — начало одиннадцатого. Редкие фонари едва разгоняли мрак чернильной ночи на небольших пятачках тротуара. Из освященной рюмочной на улице ничего нельзя было разглядеть, хоть все глаза вытаращи. Но свидетели были. У входа два небритых парня с глубоко посаженными глазами, кони стоялые из умственно отсталой шпаны, томно курили, стояли монументальными статуями с беломоринами, приклеенными к уголкам рта, и вели степенную беседу за жизнь. Или же обсуждали перипетии любовной жизни кинозвезд. Со стороны слышно не было.

А за углом трое местных мужиков за отсутствием граненого стакана пили вино из горла бутылки, догонялись, так сказать до нужных кондиций «без наценки». Один из пьяниц уже орал что-то веселое. Возле них сидела в непонятном ожидании подачки какая-то бесхозная дворняга. Воздух был «свежим», иногда казалось, что здесь пахнет чем-то до боли знакомым — то ли перегнившим навозом, то ли перепрелой пшеницей. Или десятком, другим, вылитых на землю помойных ведер.