и неуместного – о человеке, который был нашей матерью, случайным носителем величайшего опыта, включающего и ее, и меня, и все человечество, и даже всю сотворенную природу, опыт жизни, детьми которой мы являемся? Попытки облечь все это в слова предпринимали и, вероятно, будут предпринимать всегда; однако чуткий сын или дочь не могут, по справедливости говоря, взвалить столь огромное бремя смысла, ответственности, обязанностей, рая и ада на плечи одного слабого, склонного к ошибкам человеческого существа – существа, заслуживающего любви, снисхождения, понимания и прощения, – каким была наша мать. Мы знаем, что мать несет для нас врожденный образ mater natura и mater spiritualis , образ всей жизни, маленькой и беспомощной частью которой мы являемся. Мы должны без колебаний снять это ужасное бремя с человеческой матери как ради самих себя, так и ради нее. Именно этот тяжелый груз значения связывает нас с матерью и приковывает ее к своему ребенку в ущерб физическому и психическому состоянию обоих. От материнского комплекса нельзя избавиться, слепо сведя мать к человеческим пропорциям. Кроме того, мы рискуем разложить опыт «мать» на атомы, уничтожив таким образом что-то в высшей степени ценное, и не воспользоваться золотым ключиком, который положила в нашу колыбель добрая фея. Вот почему человечество всегда инстинктивно добавляло к личным родителям предсуществующую божественную пару – «крестных» мать и отца новорожденного – с тем, чтобы в своей бессознательности или недальновидном рационализме он никогда не забывал себя настолько, чтобы наделить божественностью своих собственных родителей. 173 На самом деле архетип есть не столько научная проблема, сколько насущный вопрос психической гигиены. Даже если бы все доказательства его существования отсутствовали и все умные люди мира сумели бы убедить нас, что ничего такого существовать не может, мы бы тотчас их придумали, дабы помешать нашим высшим и самым важным ценностям утонуть в бессознательном. Ибо если они перейдут в сферу бессознательного, целый пласт первоначального опыта будет утрачен. То, что возникнет на его месте потом, будет фиксацией на имаго матери; когда же она будет достаточно обоснована и «скорректирована», мы окажемся прочно связаны с человеческим разумом и обречены впредь верить только в то, что рационально. С одной стороны, это достоинство и преимущество, с другой – ограничение и обеднение, ибо подводит нас к сумрачности доктринерства и «просвещения». Этот Déesse Raison излучает обманчивый свет,