145 Анима, как я уже отмечал[87] , не избежала внимания поэтов. Существуют ее превосходные описания, которые одновременно содержат сведения о символическом контексте, в который обычно заключен архетип. Прежде всего упомяну Райдера Хаггарда и его романы «Она», «Возвращение Айши» и «Дочь мудрости», а также «Атлантиду» Бенуа. Бенуа в свое время обвинили в плагиате, ибо его описание удивительно схоже с описанием Хаггарда. Кажется, ему удалось снять с себя это обвинение. «Прометей» Шпиттелера содержит очень тонкие наблюдения, а его роман «Имаго» дает восхитительное описание проекции.
146 Вопростерапии – проблема, которую нельзя изложить в двух словах. Я не берусь обсуждать ее здесь, но хотел бы коротко наметить мою точку зрения по этому вопросу. Молодые люди, которые еще не достигли среднего возраста (примерно до 35 лет), могут переносить без ущерба даже полную потерю анимы. На этой стадии самое важное, чтобы мужчина был мужчиной. Юноша должен быть в силах освободиться от аниматической зачарованности матерью. Существуют исключения (особенно художники), где проблема часто состоит совершенно в ином; также гомосексуальность, которая характеризуется, как правило, идентификацией с анимой. В свете признанной частотности этого явления, его интерпретация как патологического извращения весьма спорна. Как показывают психологические данные, речь идет, скорее, о неполном отделении от гермафродитического архетипа, вкупе с ярко выраженным сопротивлением идентификации с ролью одностороннего полового существа. Подобную диспозицию нельзя расценивать исключительно как негативную: она сохраняет архетип Прачеловека, который одностороннее половое существо в известной степени утратило.
147 После достижения среднего возраста, однако, перманентная утрата анимы означает уменьшение жизненных сил, гибкости, человеческой доброты. Как правило, результатом является преждевременная ригидность, сварливость, стереотипия, фанатическая односторонность, упрямство, педантизм или же резигнация, утомленность, неряшливость, безответственность и, наконец, детскаяramollissement со склонностью к алкоголизму. По этой причине после середины жизни связь с архетипической сферой опыта должна быть, по возможности, восстановлена[88] .
IV. Психологические аспекты архетипа матери [89] 1. О понятии архетипа 148 Понятие Великой Матери принадлежит к области сравнительной религии и охватывает широчайший спектр типов богини-матери. Само понятие не имеет прямого отношения к психологии, ибо в этой форме образ Великой Матери редко встречается на практике, да и то при исключительных обстоятельствах. Очевидно, данный символ является производным от архетипа матери. Если мы попытаемся исследовать происхождение образа Великой Матери с точки зрения психологии, то отталкиваться следует именно от архетипа матери как более содержательного. Хотя подробное обсуждение понятия архетипа едва ли требуется на данном этапе, целесообразно дать несколько предварительных замечаний общего характера. 149 В былые времена, несмотря на определенное расхождение во взглядах и влияние Аристотеля, платоновскую Идею понимали как супраординатную и предсуществующую по отношению ко всем явлениям, что не вызывало особых трудностей. «Архетип» – далеко не новый термин; он использовался еще до Блаженного Августина и был синонимичен «Идее» в ее классическом, платоновском смысле. В «Герметическом Корпусе», датируемом, вероятно, третьим веком, Бог описывается как τò àρχέτυπον φϖς , «архетипический свет», то есть прототип всего света; иными словами, предсуществующий и супраординатный по отношению к явлению «свет». Если бы я был философом, я бы продолжил в платоновском ключе и сказал: где-то «за небесами» существует прототип или первичный образ матери, предсуществующий и супраординатный по отношению ко всем явлениям, в которых проявляется «материнское» в самом широком смысле этого слова. Но я эмпирик, а не философ; я не вправе полагать, будто мой специфический темперамент, мое личное отношение к интеллектуальным проблемам обладают универсальной значимостью. По-видимому, такое допущение приличествует только философу, который считает универсальность своих установок и наклонностей чем-то само собой разумеющимся и не признает (если только не загнать его в угол), что его философию обусловливает его «личное уравнение». Как эмпирик я должен подчеркнуть, что существует темперамент, который рассматривает идеи не просто как nomina , а как реальные сущности. Так уж получается – кто-то скажет, по чистой случайности, – что вот уже двести лет мы живем в эпоху, когда идеи не принято или даже неразумно считать чем-то, кроме nomina. Всякому, кто продолжает думать как Платон, приходится расплачиваться за свой анахронизм: он вынужден наблюдать, как «небесная»,