то есть метафизическая, сущность Идеи переносится в не поддающееся проверке царство веры и суеверий или же снисходительно передается в распоряжение поэтов. И вновь в извечном споре об универсалиях номиналистическая точка зрения одержала победу над реалистической, и Идея превратилась просто в flatus vocis. Это изменение сопровождалось (и в значительной степени было вызвано) выраженным подъемом эмпиризма, преимущества которого были слишком очевидны для интеллекта. С этого времени Идея перестает быть чем-то априорным и становится вторичной и производной. Естественно, новый номинализм сразу же объявил себя универсально верным, хотя и он основывается на определенном, весьма ограниченном тезисе, окрашенном темпераментом. Этот тезис звучит так: мы признаем значимым все, что поступает извне и может быть проверено. Идеальный случай – проверка с помощью эксперимента. Соответственно, антитезис заключается в следующем: мы признаем значимым все, что идет изнутри и не может быть проверено. Безнадежность этой позиции очевидна. Греческая натурфилософия с ее интересом к материи, вкупе с аристотелевскими рассуждениями, одержала запоздалую, но сокрушительную победу над Платоном. 150 Однако всякая победа содержит в себе зародыш будущего поражения. В наши дни появляется все больше и больше признаков, предвещающих скорую смену подхода. Примечательно, что именно учение Канта о категориях, которое, пожалуй, как ничто другое губит уже в зачаточном состоянии всякую попытку оживить метафизику в ее прежнем смысле, в то же время прокладывает путь возрождению платоновского духа. Если не может быть метафизики, выходящей за пределы человеческого разума, то не может быть и эмпирического знания, которое не было бы ограничено априорной структурой познания. На протяжении полутора веков, прошедших с момента появления «Критики чистого разума», постепенно росло убеждение в том, что мышление, понимание и рассуждение не могут рассматриваться в качестве независимых процессов, подчиненных лишь вечным законам логики; они являются психическими функциями , соотнесенными с личностью и подчиненными ей. Мы больше не спрашиваем: «Было ли то или это увидено, услышано, ощупано, взвешено, подсчитано, обдумано и признано логичным?» Вместо этого мы спрашиваем: «Кто видел, слышал или думал?» Начиная с «личного уравнения» в наблюдении и измерении даже самых незначительных процессов, эта критическая установка привела к развитию эмпирической психологии, которой мы прежде не знали. Сегодня мы убеждены, что во всех