Велур замолчал, задумался глядя в пространство над моей головой, затем продолжил, скучно и бесстрастно:

— Да, ты поработал хорошо. Да, ты сумел перекроить мое тело так, что оно стало гораздо лучше. Да, ты вылечил болезни, что накопились у меня за годы жизни. Но ты сделал то, чего делатьбыло нельзя. И тебя нужно было бы как следует высечь, спустить кожу с твоей спины! Чтобы ты больше такого не повторил! Но я не буду этого делать. Просто тебе скажу: если еще раз попробуешь без разрешения сделать со мной или с моими близкими нечто подобное — я отрублю тебе ноги, и посажу в клетку в лаборатории. И ты будешь жить в этой клетке до самой моей смерти. Или до своей смерти.

У меня мороз пошел по коже. И правда — какого черта я проявил инициативу?! Чего это мне в голову стукнуло? Да, я не могу сознательно причинить вред Велуру, а может я ПОДСОЗНАТЕЛЬНО хотел это сделать? Хотел, чтобы он умер? Интересно, как так могло получиться…может все-таки часть сознания Келлана жива и эта часть навела меня на мысль попробовать лечение?

Если бы Велур сказал мне, что будет после его смерти — я бы точно никогда не пошел на такой риск. А теперь я вдруг совершенно ясно осознал — а ведь в глубине души надеялся, что лекарем что-то случится. Что он умрет, и тогда я освобожусь. Так почему не сработал ошейник?! Шизофрения? Раздвоение личности? Ошейник нацелен на мою личность, а личность Келлана, в виде заторможенной памяти сидящая где-то глубоко внутри меня — она тут и ни причем? Ошейник на нее не работает? Так может я могу…

Я не успел додумать свою мысль о побеге. Волна боли сбила меня с ног, и я корчился у ног лекаря, выблевывая обед и мечтая поскорее потерять сознание. И я его потерял. А когда очнулся — был вынужден вытирать то, что наделал на полу. Ну а потом я отправился пороть плеткой Керда и Зарда, и это тоже было моим наказанием.

Зарда я вылечил после часового отдыха и кружки хорошего вина, которое эти два жулика все-таки украли из тайной комнаты лекаря. Как оказалось — у них есть еще один комплект ключей от винного погреба. И мне думается — не один. Вино и кусок пирога, стянутый Кердом с кухни подействовали на меня вполне благотворно, и я все-таки залечил вспухшие рубцы второго санитара. И снова вымотался так, что тряслись руки и едва передвигались ноги. Парням пришлось тащить меня до комнаты буквально на своих плечах. И оказавшись на своей кровати я провалился в тяжелый, черный сон, вынырнув из него только на следующее утро — помятый, похмельный и чертовски злой.

Я злился и на себя, тупо поддавшемуся зову подсознания и не продумавшему последствия своих действий.