того же – просто сесть, замереть, не двигаться и наконец осознать, что тряска кончилась, что под ногами теперь пол, а не подпрыгивающее днище кареты. Ладно. Жить можно. А ещё мне, подумала я, выпрямляя затёкшую спину и слушая, как хрустит каждый позвонок, надо быть осторожнее. Намного осторожнее, чем сегодня на крыльце. То, что я там выдала, – эта моя блистательная, идиотская, непростительная реплика про дядюшку, произнесённая так невинно, будто я и впрямь не узнала собственного родственника, – могло кончиться не конфузом и не неловкой паузой, а настоящей непоправимой катастрофой: после такой уже не поднимают бровь, а зовут врача. То, что матушка, не моргнув глазом, наградила меня нервическим расстройством и модной истерией, было не позором, а спасением. Истерия, нервическая слабость, девичья рассеянность – всё это считалось болезнью приличной, дамской, скорее вызывавшей сочувствие, чем страх, и лечилось нюхательными солями, тишиной и прогулками по саду. Я смутно помнила – обрывками, из документалок, которые в прошлой жизни смотрела на диване под пледом, с кружкой остывающего чая в руках, – как в девятнадцатом веке обходились с теми, кого считали по-настоящему безумными: холодные ванны, смирительные рубашки, закрытые лечебницы с решётками на окнах, откуда люди уже не возвращались, и тихие ухоженные палаты, в которых тихие ухоженные доктора с добрыми глазами делали с людьми такое, после чего лучше было вовсе не возвращаться. Одна ошибка, одно неосторожное слово, одно упоминание чего-нибудь, чего двадцатилетняя девушка из шотландской глуши знать не может, – и всё. Конец. Занавес. Никакая матушкина любовь тут не спасёт. Так что выбора у меня, разумеется, не было. Не было с самого первого дня, с той минуты, когда я открыла глаза в чужой кровати, в чужом теле, в чужом столетии и увидела над собой испуганное, заплаканное лицо женщины, которая звала меня дочкой. Мне оставалось одно: притворяться Лиззи, быть Лиззи – забывчивой, рассеянной, чуть странной после болезни, но всё-таки Лиззи. Матушка тем временем полежала ровно столько, сколько ей требовалось, чтобы перестать страдать и снова взяться за дело, открыла глаза, приподнялась и оживлённо попросила достать спицы из дорожного саквояжа. Получив их, она тут же принялась вязать, ловко перебирая толстыми опухшими пальцами пряжу, считая петли, поправляя подушку под спиной и разговаривая одновременно, потому что леди Макгрегор, как я уже успела твёрдо усвоить за три месяца жизни под её крышей, просто не умела делать