лоб, сбилась, тихо чертыхнулась и начала ряд заново. — Ну, словом, он сын второй жены Генри. Не по нашей линии. Унаследовал поместье и титул, потому что больше никого не осталось, но кровь у нас, если разобраться, разная, совсем разная. Мы Макгрегоры, а он идёт через Стюартов – это вообще другая ветвь… Я сидела на кровати, смотрела в окно, за которым в косых лучах предвечернего солнца цвёл розовый сад, и чувствовала, как внутри неприятно стянутое напряжённие чуть-чуть ослабло. Не родственник по крови. Сводный, через вторую жену, через покойного Арчибальда, через цепочку чужих смертей и поздних браков. Дядя по бумагам и по традиции, которая в этих краях, похоже, держалась крепче кровного родства. Но не по крови. Это, разумеется, ничего не меняло и менять не должно было – я понимала это прекрасно. Но где-то на самом дне, там, где честность оказывается важнее приличий, что-то тихо, виновато, почти неслышно выдохнуло. Потому что на крыльце, стоя перед ним в застиранном сером платье, с рыжими лохмами, вылезшими из-под шпилек, я, кажется, слишком долго и слишком откровенно смотрела на изгиб его губ, на тёмные волосы и на плечи под безупречным сукном сюртука. И если бы он при всём этом оказался ещё и кровным родственником, мне, пожалуй, следовало бы обеспокоиться всерьёз. А так – только слегка. Впрочем, слегка обеспокоиться всё равно стоило. В дверь негромко постучали, и в комнату вошла молоденькая конопатая служанка в чистом, туго накрахмаленном переднике и белом чепце. В руках она несла тяжёлый серебряный поднос, на котором стояли фарфоровый чайник, две чашки с блюдцами, молочник с густыми сливками и тарелка, при виде которой я на мгновение забыла и про дядюшку, и про кровное родство, и про изгиб чьих бы то ни было губ, потому что на тарелке лежал настоящий толстый золотистый шортбред. Шортбред - традиционное шотландское печенье. Обычно его готовят из сахара, сливочного масла и пшеничной муки. На поверхности поблёскивали крупинки сахара, и по одному только виду было ясно, что он рассыплется на крошки, стоит к нему прикоснуться. От него так густо, так вызывающе пахло сливочным маслом, что у меня тут же наполнился слюной рот, и мне пришлось сглотнуть и отвернуться к окну, чтобы не выдать себя. Служанка расставила чашки, разлила чай, аккуратно, не поднимая глаз, присела в коротком книксене и уже повернулась к двери, когда матушка, отложив вязание с той оживлённой решительностью, которая накатывала на неё волнами и не знала преград, окликнула её. — Милая, — сказала