из приличия, скрипя зубами. Нет. Чрезвычайно занят. Ну что ж. Я встала с кровати, подошла к той, на которую бросила шляпку, взяла её и надела, не торопясь расправляя ленты и глядя на своё отражение в бронзовом зеркале – рыжие пряди, веснушки, серое заштопанное платье, упрямо сжатый рот. И спокойно, очень отчётливо подумала: нет. Вот этого не будет. Сидеть в отведённом углу, благодарно жевать печенье, ждать ужина и радоваться, что нас вообще пустили, – не будет. Лиззи, может быть, так бы и поступила. Но Лиззи больше нет. А я есть. — Матушка, — сказала я, и мой голос, к моему собственному удивлению, прозвучал не сердито, а весело, почти звонко, тем самым тоном, которым в прошлой жизни я разговаривала с арендодателями, налоговой и бывшим мужем, — а знаешь что? Вели отнести чай в беседку. В ту, в розовом саду. Мы не станем сидеть в комнате. Она подняла на меня глаза, с остатками той поспешной бодрости, которой только что пыталась прикрыть обиду. — Лиззи, но ведь он сказал… — Он сказал, что занят, — перебила я мягко, но так, что матушка сразу замолчала. — Мы тоже заняты. Мы заняты чаем. В его прекрасном розовом саду, который, между прочим, именно для этого и существует. Мне было абсолютно всё равно, что подумает лорд Уинтерботтом, если увидит из окна своего кабинета, где он так чрезвычайно занят, двух нежеланных гостий, усевшихся в его беседке с его серебряным чайником, его шортбредом и его сливками. Пусть думает. Пусть поднимает свою безупречную левую бровь. Дом у него огромный, сад прекрасный, богатство – немыслимое. Ничего, потеснится. Я не собиралась три месяца прятаться по углам и извиняться за собственное существование. — Пойдём, мама, — я протянула ей руку, и она взяла её, привычно обхватив моё запястье тёплыми распухшими пальцами. — Я помогу тебе дойти. Возьми спицы, будешь вязать на воздухе. Матушка уже поднималась с тахты, кряхтя и тяжело опираясь на мою руку, уже совала спицы за пояс, уже подхватывала корзинку с вязанием. И мы пошли по длинному коридору северного крыла, мимо высоких закрытых дверей, за которыми прятались чужие пустые комнаты, мимо портретов надменных предков, смотревших на нас со стен с тем же тщательно выдержанным, фамильным, видимо, неодобрением, мимо окон, за которыми в предвечернем золотом свете цвёл чужой розовый сад. Именно туда я и собиралась выйти, усесться в беседке и пить чай так, будто всё это принадлежало мне. Потому что, собственно, а почему бы и нет. В беседке было хорошо. Так хорошо, как мне, пожалуй, не было ни разу