Звери, с виду здоровые, разбегались по мере моего приближения, но делали это неохотно, как будто уже привыкли к человеку и не видели в нем опасности. На волка, разлегшегося перед воротами, вообще пришлось шикнуть, а потом и замахнуться, чтобы дорогу освободил.

— Эй! Ау! Есть кто живой?

Я постучал в запертые ворота рукояткой «Хоукмуна». Патронов осталось всего три штуки, но, кроме меня, об этом никто не знал.

В ответ — тишина.

Я постучал еще раз. Потом ударил ногой, развернулся и стал долбить пяткой. Звуки кузнечных работ прекратились. Я перестал пинать деревяшку и приник ухом к щели в досках. Послышались скрипучие, едва различимые, шаги.

— Заперто, — сказали мне сипло из-за ворот.

— Ну здравствуй, капитан Очевидность, вот ты какой. — Я еще раз стукнул рукояткой. — Открывай, свои.

— Пошел прочь, изгой.

Во фразу человек за воротами вложил всю злость и презрение этого мира, но голос его подвел, он закашлялся. Я услышал скрежет по дереву, а потом звук упавшего тела. Кашель перешел в сопение и всхлипы.

Я задумался на секунду. И ведь ягуара даже не позовешь для диалога, все равно его через ворота не увидит никто. Ладно, сейчас посмотрим, кто там такой дерзкий…

Отойдя на пару метров в сторону, я активировал колючки Листолазов и в несколько прыжков оказался на вершине забора. Быстро перебрался на ту сторону, но увиденное мне не понравилось.

Улицы пустовали, если не считать трех пробежавших мимо куриц. На дороге валялся мусор, где-то скрипнула калитка или оконная рама. Мимо меня ветер гнал перекати-поле. Прямо как в киновестерне — и, по законам жанра, все попрятались в ожидании бури, а старый шериф сейчас выйдет со страшным бандитом, то есть со мной, один на один.

Но старого шерифа не оказалось, был только местный кузнец. Он сидел на земле, подпирая спиной ворота, и шарил рукой в пыли — пытался нащупать свой оброненный молот. Хотя в первый момент я даже не распознал очертания человека — все его тело покрывали черные прионовые отростки.

Как он до ворот-то дошел вообще? Нетронутыми остались только глаза и несколько пальцев на правой руке, а все остальное, от ступней и до носа, скрыл заскорузлый, бугристый панцирь. Даже скорее кокон, почти бесформенный. Корка особенно утолщалась на шее, мешая говорить и дышать нормально.

Я, конечно, видел местных «прокаженных», но даже Ксоко при нашем знакомстве выглядела получше — хотя бы с человеческим силуэтом, пусть и в коросте. Останься у меня навык поглощения, и то не факт, что смог бы сейчас помочь кузнецу.

Я пялился на него, не в силах отвести взгляд. Кузнец смотрел на меня в ответ со смесью злобы и обиды, пытаясь что-то прохрипеть. По щеке, теряясь в черных трещинах, скатилась слезинка.