Скромные Сашины эскулапы, кажется, немного робели, но он решительно повёл их вверх вслед за Константином Николаевичем. Да, попривык уже. Ну, мрамор, ну, золочёные люстры, ну, наборный паркет.

Комната, где болел Никола, была скромнее, но высокие окна, позолота на потолке и лепнина присутствовали. Саша мысленно похвалил Здеккауера, что больного отселили отдельно.

Поклонник каломели сидел рядом с кроватью.

По другую сторону стояла тётя Санни и комкала в руке платок. Даже причёска утратила обычную идеальность: рыжий локон выбился из неё на свободу и упал на плечо. Александра Иосифовна подняла на Сашу полные слёз глаза.

— Саша! — проговорила она с сильным немецким акцентом.

— Всё будет хорошо, — банально успокоил он.

Никола полусидел на постели, опираясь на подушку и надсадно кашлял.

Профессор Медико-хирургической академии Николай Фёдорович Здеккауер облик имел благообразный: прямой нос, высокий лоб, тёмные внимательные глаза и черную бородку. Был в сюртуке, не мундире. Значит, ещё не лейб-медик. Под модным «хорватом», на алой орденской ленте, висел крест святой Анны — «Анна на шее».

На Сашину медицинскую команду заслуженный профессор глядел с нескрываемым презрением.

— Позвольте, я посмотрю? — спросил Андреев.

И достал стетоскоп. С деревянным колоколом на конце и проводом в одно ухо.

Послушал Николу в перерывах между приступами кашля и выдал резюме:

— Да, воспаление лёгких.

Здеккауер одарил его презрительной усмешкой: «Ты щенок, берёшься проверять диагнозы петербургского профессора?»

Андреев, кажется, почувствовал себя самозванцем и слегка покраснел.

Профессор и Сашу бы облил презрением, но с великим князем номер мог не пройти, и Здеккауер отвел глаза.

— Ваше Императорское Высочество! — обратился профессор к дяде Косте. — Вы уверены? Каломель — старое испытанное средство. А про плесень этих… молодых людей ещё ничего не известно.

— Николай Фёдорович совершенно прав, — сказал Саша. — Старое испытанное средство. Примерно, как телега без рессор по сравнению с паровозом. Пенициллин не совсем проверен, я предупреждал. Но сегодня утром в нашей Петергофской лаборатории я видел живых мышей, заражённых пиемией.

— От неё не сразу умирают, — усмехнулся Здеккауер.

— Пять суток, — сказал Андреев. — Они живут пять суток!

— Не знаю, как вы их заражали! — пожал плечами Николай Фёдорович.

— Обычно, — в тон ему ответил Андреев, — вводили гной шприцем.

— В таком случае это невозможно, — возразил профессор. — Хотя Господь велик. Всякое может быть.

Дискуссию прервал приступ Николиного кашля. Здеккауер помог кузену сесть прямее, и больной смог сплюнуть мокроту в платок.