Я как раз отправил в рот конфету и потому лишь молча кивнул.

— Профессиональная деформация личности — не самый безболезненный процесс, — произнёс вдруг Альберт Павлович, — но лучше отдавать себе в нём отчёт, чем оказаться однажды в компании пустой бутылки водки и пистолета с одним патроном, если понимаешь о чём я.

Меня пробрала нервная дрожь, продолжать этот разговор расхотелось окончательно, и я напомнил:

— Ваня нас потерял уже.

Куратор окинул меня скептическим взглядом, покачал головой и распахнул дверь.

— Что ж, не станем заставлять Ивана Михайловича ждать. Идём!

Ждать в итоге пришлось нам самим — Иван Богомол невесть куда запропастился, и мы проторчали на свежем воздухе минут пять или даже десять, прежде чем он наконец соизволил явиться. За это время я успел чуток остыть и успокоиться, а вот Альберт Павлович, наоборот, поглядывал на часы со всё возрастающим раздражением и на моё предложение ввести в курс дела, раз уж выдалось свободное время, отреагировал без всякого энтузиазма.

— Меняем дислокацию, — коротко ответил он, явно не желая вдаваться в детали.

Но я и не подумал сдать назад и продолжил расспросы.

— Куда и зачем, если не секрет?

Альберт Павлович кисло глянул в ответ, но всё же соизволил пояснить:

— Принято решение пробиться к Адмиралтейству, закрепиться на всей протяжённости Дворцового проспекта и отрезать засевших в столичной управе монархистов от их основных сил.

Я попытался припомнить карту центральных кварталов, наморщил лоб и уточнил:

— Получается, «Асторию» тоже отсечём? А это не спровоцирует исхода слушателей Общества изучения сверхэнергии?

Лицо куратора осталось столь невозмутимым, будто он поставил на кон небольшое состояние, но отмалчиваться Альберт Павлович не стал и коротко подтвердил:

— Отсечём. Спровоцирует.

— Но как же так? — опешил я. — Мы же сами подтолкнём их к активным действиям!

Ответом стало неопределённое пожатие плечами, и я понятливо кивнул.

— А-а-а! Вы о чём-то договорились с Горским!

Вот тут Альберт Павлович враз растерял всё своё благодушие, поджал губы и с откровенным неудовольствием выговорил мне:

— Что непонятного было в приказе забыть о всяком общении с этим господином?

Я поёжился то ли от ледяного тона, то ли от забравшегося под пальто ветерка и пообещал:

— Больше не повторится.

— Очень на это надеюсь, — сказал Альберт Павлович уже не столь холодно, потом добавил и вовсе едва ли не проникновенно: — Невоздержанность на язык до добра не доведёт, Пётр. Уж поверь на слово, о некоторых моментах не стоит упоминать вслух ни в приватной беседе, ни даже наедине с собой.