«Летайте самолетами «Аэрофлота»!» - мелькнуло в голове.
Турбореактивные засвистели, поднимая гул, и лайнер тронулся, выруливая на взлет. Прокатился, разгоняясь, и легко, без надрыва на форсаже, взлетел, будто вспорхнул. Набрал высоту, паря над безбрежными облаками, осиянными солнцем.
Я усмехнулся, глядя в окно.
«И от бабушки ушел, и от дедушки ушел…»
Угомонившись, усилием воли приглушил эмоции и задремал.
«…А от тебя, Риточка, никогда не уйду!»
* * *
Темненькая развозила скромный обед: цыпленок-табака с зеленым горошком, лосось, красная икра, а на десерт – чай с песочным колечком.
Встрепанный, кудлатый «земеля» решил поиграть в Казанову. Масляно улыбаясь, он зажурчал:
- Какая у вас красивая форма… А уж разрезы на юбках! А куда же ведет этот разрез?
- Как куда? – стюардесса вскинула бровки. – В космос!
Она быстро обслужила меня, и мы обменялись понимающими взглядами – кудлатый плейбой не унимался.
- А можно запустить спутник?
- Конечно, можно, - хладнокровно ответила темненькая. – Но только американский спутник такой ма-аленький, и быстро падает. Я знаю, как они горят у вас в атмосфере![2]
К моему удивлению, «земляк» не обиделся – откинув кресло, он блаженно улыбался…
…Над Атлантикой небо очистилось от облаков, и гофрированная зелень вод отливала глазурью. На конце белесой кильватерной струи мелькнула серая щучка «Спрюэнса»… Вдали, бесстыдно сверкая травянистой зеленью, расплылись скалистые острова, очерченные белесой каймой прибоя. Будто мертвые тела, обведенные мелом…
Я сжал зубы.
«…И аз воздам. Так воздам, что мало не покажется!»
[1] Burnt (англ.) – гарь.
[2] Реальный случай и подлинный текст.
Глава 8
Глава 8.
Суббота, 22 апреля. Утро
Нью-Йорк, Пятая авеню
Оуэн Чэнтри покинул мрачноватый, всегда прохладный холл «Центра», и вышел на крыльцо. Громадный домина обнимал двор с трех сторон, а четвертую изображала кованая решетка – за нею стелилась респектабельная, надменная, безумно дорогая «Миля миллионеров».
И он, простой парень со Среднего Запада – здесь!
Оуэн залучился торжествующей улыбкой. Разве это не успех? Ну, что ему светило на отцовом ранчо? В жару – пыль, в дожди – слякоть. И едкий пот, и неистребимая навозная вонь… И ни малейшего просвета впереди!
Встаешь до восхода, глотаешь черный, как деготь, крепчайший кофе – и в седло. Гонять бычков, чинить изгороди, расчищать водопои, выгонять тупых коров из колючего чаппараля…
Это только в вестернах, под пронзительные трели губной гармошки, распахнуто дикое приволье, а на фоне потрясающего заката чеканно рисуется силуэт всадника в широкополой шляпе.