Женщина отступила на шаг, затравленно озираясь, по ее лицу змеилась струйка темной крови. Затем дозорная побежала, неловко, шатаясь и прихрамывая. Артиго снова закричал, отчаянно протягивая руки ей вслед. Раньян долго, протяжно выдохнул, оперся на саблю, теперь двумя руками. Криво усмехнулся, подумав, что снова живой.

Снова…

Мимо проскакала лошадь, которой неумело правила Хель. За ней топал Кадфаль, держа на плече палаческую дубинку. Из темноты выступила Гамилла, взводя баллестр, благо винтовой механизм позволял делать это на ходу. За спиной арбалетчицы мелькали еще какие-то тени, видимо прочие спутники. Кажется, они были твердо намерены завершить все, что не удалось Раньяну, то есть перебить дозор окончательно и вернуть юного беглеца. На соседней улице колотился бабий вопль «Ай-яй-яй!!! Убили, всех убили, совсем-совсем перебили, люди честные, люди добрые, да что же это делается?!!»

— Руку давай, — властно сказал Пантин, протягивая свою. И Раньян, жутко стыдясь собственной слабости, принял помощь, тяжело опираясь на бывшего наставника, считая урон. Рассеченный лоб, порезанная рука, колотая рана в груди — это все не страшно, здесь требуются лишь нитка с иголкой, а также крепленое вино, чтобы выжечь яд, который источают железо и сталь. А вот рубленая рана в поясницу легко могла сделать бретера калекой. По меньшей мере, калекой. Каждый бретер знал, что выжить можно даже при рассеченной печени, для этого нужно чудо, но такое бывало. А вот если топор действительно задел или хотя бы отшиб почку, это плохо, по-настоящему плохо. Оставалось только надеяться, что кираса была прочна, Хель действительно хороший лекарь, а самоограничение Патина в магии касается лишь убийства других людей. Немного целительного волшебства сейчас было бы очень к месту.

— Как-то нехорошо получилось, — выдохнул Раньян, и ему стало еще противнее. Куда делись прежняя ловкость тела и речи? Раньше красивые слова сами собой просились на язык, достойно венчали поединки, повторялись множеством уст и уходили в народ. А сейчас Раньян не чувствовал ничего, кроме боли, усталости, разочарования — во всем. Он посмотрел на мальчишку, свернувшегося клубком прямо на земле, у коновязи. Артиго выл, как раненый зверек, на одной ноте, закрывая голову руками. Кажется, ребенок обмочился.

— Глупо, — вымолвил бретер. — Как же глупо…

Ему показалось, что тело вдруг стало очень легким, совсем как перышко. Бретер взлетел силой мысли над землей, не понимая, что на самом деле падает навзничь. Глухо, издалека звучали неразборчивые голоса.