Они не знают, что я только что вёл свою первую настоящую войну. Они увидят только грязь на одежде и, возможно, синяки. Но я-то знаю.
Я сделал последнее усилие, стряхнул с себя остатки слабости и шагнул внутрь. Моя походка была твёрдой. Взгляд — спокойным и прямым. Пусть они видят. Пусть гадают.
Война только началась. Но я только что доказал сам себе, что у меня есть оружие, чтобы её вести.
Глава 6
Дверь в прихожую дома Гороховых затворилась за мной с глухим стуком, отрезая от прохладной вечерней свободы. Внутри дома пахло простой едой, воском и тем особым запахом затхлого благополучия, который висел здесь всегда. На кухне что-то обсуждали, не громко, но довольно эмоционально.
Я застыл на мгновение, давая глазам привыкнуть к тусклому свету керосиновой лампы. Каждый мускул ныл, но больше всего пылала ключица, на которую обрушился удар Меньшикова. Хорошо хоть, лицо почти не задели. Небольшой синяк на скуле — мелочь.
Пока я снимал запачканный грязью и ржавчиной сюртук, из кухни вышла Фёкла, неся тазик с помоями. Увидев меня, она остановилась как вкопанная, и ее круглые глаза стали еще круглее.
— Батюшки-святы! Алексей Митрофаныч! Да на вас лица нет! И одёжа-то вся, да вы где-то упали, родной?
— Не совсем, Фёкла Петровна, — мой голос прозвучал немного хрипло, но я заставил его быть ровным. — Просто вечерняя Тула оказалась не слишком гостеприимной, а дороги в проулках не совсем ровные. Ничего страшного.
Я двинулся к лестнице, а Фёкла проводила меня взглядом, полным искренней, хоть и простоватой тревоги. Ещё один штрих к портрету — в этом доме я был для неё «несчастным барчуком», и сегодняшний вид лишь укреплял это убеждение.
Поднявшись на свой чердак, я щёлкнул замком. Только здесь, в своем убогом убежище, я позволил себе расслабиться. Вернее, сменить вид напряжения. Физическую боль на ментальное сосредоточение.
Зажег лампу. Оранжевый свет робко очертил знакомые контуры: кровать, стол, шкаф. Я подошёл к умывальнику и плеснул прохладной воды на лицо. Вода смыла пот и грязь, но не могла снять усталость. Я стоял, глядя на своё отражение в потрескавшемся зеркале. Бледное лицо, небольшой тёмно-багровый синяк на скуле, запавшие глаза. Но в этих глазах горели не страх и отчаяние, а холодный, аналитический огонь.
Сейчас нужно было понять масштаб ущерба. Трястись от каждого движения уж точно не вариант.
Я медленно, стараясь не провоцировать боль, лёг на кровать. Дыхание было прерывистым, глубокий вдох отзывался резью в ключице. Закрыв глаза, я попытался отрешиться от ноющих сигналов тела. Если я могу чувствовать структуру металла, его усталость, его трещины… почему бы не попробовать с собственной костью? В конце концов, это тоже материя. Более сложная, организованная, но всё же материя.