вдруг осознаю кое-что пугающее. Тошнота, донимающая меня уже почти неделю и списанная мной на нервы и скверную воду в пансионе, не проходит, а грудь, непривычно налившаяся тяжестью, отзывается болью на любое резкое движение. Утром, пока Настя ещё спит, я считаю дни. Считаю снова и снова, до дурноты, до озноба, и ответ выходит один и тот же, безжалостно ясный. Мы находим аптеку на соседней улице. Настя ни о чём не спрашивает, просто молча стоит рядом с закрытой дверью тесной ванной комнаты пансиона. Пока я жду результат, вцепившись в раковину так, что белеют костяшки пальцев. Две полоски. Я смотрю на эти две розовые полоски так долго, что цифры и буквы на упаковке теста расплываются у меня перед глазами. И в этот момент я чувствую, как всё моё уставшее тело вдруг наполняется совершенно новым, незнакомым мне прежде чувством: не страхом, не радостью, а какой-то оглушительной, всепоглощающей ответственностью, для которой я, кажется, ещё не готова. Я вспоминаю все эти месяцы на вилле — розы, мрамор, его руки на моей талии во время танца, его голос, срывающийся на мольбу в темноте спальни. И понимаю, что теперь ношу в себе не просто ребёнка, а живое, неопровержимое доказательство того, что между нами было что-то настоящее, что бы ни говорил по этому поводу весь остальной мир. — Ева, — Настя опускается рядом со мной на холодный кафель, обнимая меня за плечи, — Ева, дыши. Просто дыши. — Я не могу сейчас лететь домой, — шепчу я, глядя на маленький белый прямоугольник в дрожащих руках, и с каждым словом эта мысль оформляется во мне всё отчётливее. — Не могу просто сесть в самолёт и улететь, будто ничего не изменилось, Настя. Внутри меня — часть его. Что бы я ни чувствовала к этому дому, к этой клетке, к этому человеку, — я не могу принять решение за нас двоих, не разобравшись сперва в себе самой. — Значит, не летим, — быстро соглашается Настя, хотя я вижу, как в её глазах мелькает тревога. — Останемся ещё на несколько дней, пока ты не решишь, что делать. Но, Ева... тебе не кажется, что чем дольше мы здесь торчим, тем опаснее становится? Её слова оказываются пророческими быстрее, чем нам обеим хотелось бы. В тот же день Настя спускается за кофе в бар при пансионе, но возвращается бледная, с трясущимися руками. — Там внизу, у стойки, — торопливо шепчет она, утаскивая меня подальше от окна, — двое мужчин. Спрашивали у хозяина, не видел ли он русскую девушку, показывали твою фотографию. Хозяин сказал, что не видел, но я не знаю, поверил ли он сам себе. Меня пробирает ледяной