Я решил пройти пешком. От общежития до рынка было не больше километра — путь, который я в свои восемнадцать проделывал не задумываясь. Дорога шла через лужи, приходилось петлять и прыгать с кочки на кочку, но это даже доставляло какое-то мальчишеское удовольствие. Наконец я зашёл под навес крытого рынка, где царил свой, особенный микроклимат. Воздух был густой, насыщенный запахами — свежего укропа и лука, тёплого дерева от ящиков, влажного опила, кисловатого духа квашеной капусты и, конечно, молока. Здесь, в этом ряду, торговали деревенской продукцией. Я замедлил шаг, проходя мимо прилавков с вязаными носками, глиняными горшками и мешками с картошкой, пока не вышел на «молочную» линию. Бабушки сидели на складных стульчиках, закутанные в платки, рядом с ними стояли бидоны и эмалированные кастрюли, прикрытые чистыми тряпочками. Я выбрал одну, чьё лицо показалось мне особенно добрым и уставшим, и подошёл к её нехитрой торговой точке.

— Почем у вас литр молока, бабушка?

— Литр с банкой одиннадцать рублей, если банку литровую взамен мне дашь, то восемь рублей.

— Я прямо тут выпью, — сказал я продавщице, отдавая ей восемь рублей.

Молоко оказалось прохладным и жирным, с едва уловимым запахом сена. Я за пару заходов осушил литровую банку, чувствуя, как по пищеводу растекается знакомое с детства тепло. Возвращая пустую стеклянную тару бабушке, я поймал её пристальный, оценивающий взгляд.

— «Парень, ты, видать, из деревни, раз так молоко-то уважаешь», — удивленно сказала бабушка-торговка. Это было правдой. Пусть я и был студентом городского института, корни мои были крепко врыты в землю дальневосточной деревни. Я сам с семи лет доил козу, а с десяти лет начал доить корову и ухаживать за многочисленными животными. Такое детство было у всех моих сверстников в деревне. Немного подумав, я еще купил у этой бабуси за десять рублей двухсотграммовый стакан сметаны.

Теперь эта сметана, густая и желтоватая, в бумажном одноразовом стаканчике, завёрнутом в кулёк из газеты «Биробиджанская звезда», отягощала карман моей куртки. Я вышел с рынка на улицу Шолом-Алейхема. Биробиджан осенний 1998-го был серым, выцветшим, но полным странного, лихорадочного движения. Крики торговцев, гул множества «Жигулей» и подержанных иномарок, которые пригнали из Японии, запах выхлопных газов машин и жареных чебуреков.

Когда я прошел мимо кабака под названием «Конкорд», я остановился и стал вспоминать, что мы с друзьями иногда посещали этот кабак. Обстановка там соответствовала концу девяностых годов, когда клиенты были еще не избалованы сервисом. В просторном помещении бара стояли деревянные добротные столы и лавки со спинками. Мебель была прикручена к полу, так как драки в кабаках были обычным делом, и в этих драках стулья часто использовались как холодное оружие. Меню кабака было рассчитано на разношерстную публику, которая обитала на рынке в конце девяностых: водка, свежее пиво, изготовленное на местном пивном заводе, и на закуску, наверное, всё, что раньше подавали в советских столовых: от котлет и борща до различных салатов и соленых огурцов. И цены были довольно приемлемые, поэтому даже мы, студенты, могли по случаю захаживать в этот бар. На меня нахлынул приступ ностальгии, я стоял и вспоминал события, которым только ещё предстояло произойти. И тут меня словно ударило током, потому что я вспомнил один интересный случай, который произошел в этом баре «Конкорд».