Глава 2
Мне казалось, будто я родился заново — в теле, где ничего не болит, где спина не ноет, а колени не скрипят при резком движении. Я ходил на пары, впитывал лекции не потому, что надо, а с каким-то жадным, физическим наслаждением от работы собственного мозга — ясного, быстрого, не затуманенного годами усталости. Встречался с девчонками в общежитии, и их смех, их глупые споры о музыке и бесконечные разговоры о будущем звучали для меня не как фон, а как самая важная симфония. Второй раз освятить свою молодость — это не просто непередаваемые ощущения. Это дар, который не имеет цены. Только прожив полвека на этой планете, начинаешь по-настоящему ценить такие простые вещи: легкость в теле, когда ничто не мешает взбежать по лестнице; ясность мысли по утрам; то самое юношеское чувство, будто все дороги открыты и впереди — целая вечность. И я ловил себя на том, что просто радуюсь тому, что у меня ничего не болит — ни на погоду, ни после быстрой ходьбы, ни от долгого сидения за учебниками.
Так, в этой странной смеси мудрой отстранённости и юношеской непосредственности, пролетела зима. Снег растаял, как всегда растает — грязно, неохотно, обнажая прошлогоднюю траву и забытый мусор. Конец апреля в Биробиджане — это было особое, переходное состояние. Самый дождливый и самый грязный сезон. Город оттаивал, и вместе с талым снегом на поверхность поднималась вся накопленная за зиму грязь. Улицы, особенно в районе рынка и частного сектора, превращались в месиво из жидкой черной каши и хлюпающих, непроглядных луж, растянувшихся через всю ширину проезжей части. На верёвках, натянутых между домами, апатично болталось выстиранное бельё, которое, казалось, уже смирилось с тем, что никогда по-настоящему не высохнет в этой сырой прохладе.
В одно такое утро, когда небо висело низко и пепельно, я оделся. Надел свою зимнюю куртку на синтепоне — в такую погоду она была в самый раз, — проверил карманы. В одном нащупал ключи, в другом смятые бумажки — рублей сорок, не больше. Деньги на мелкие расходы: на проезд, на булку хлеба, может, на стакан семечек. Но сегодня меня потянуло на рынок. Мне вдруг страстно захотелось не магазинного, а настоящего, пахнущего жизнью. Я любил иногда побаловать себя — выпить кружку парного молока, купить немного зернистого, чуть кисловатого домашнего творога, густой сметаны, ложка которой была похожа на мягкое масло. Я знал, что на рынке всё это ещё было в изобилии. Девяностые ещё не добили мелкое хозяйство. Бабушки, многим из которых давно перевалило за семьдесят, всё ещё держались за своих коровушек, за своих коз — это была их пенсия, их опора и смысл. Они привозили сюда, в этот шумный и вечно пахнущий жизнью базар, свои скромные товары и продавали их недорого, по человеческим, доступным ценам. Я смутно помнил из своего будущего, что лет через десять таких бабушек на рынке почти не останется. Их вытеснят аккуратные холодильники с фабричной продукцией в ярких упаковках. Она будет дешевле, удобнее, но молоком пахнуть не будет. Она будет пахнуть стерильностью, пластиком и пальмовым маслом.