Зря он так думал.

— Мне нужен кетгут.

— Простите?

— Кишечная струна. Тонкая, ровная, без узлов.

Аптекарь ушел куда-то к дальним шкафам и вернулся с картонной коробкой.

— Извольте.

Кетгут выглядел ужасно: сухие жесткие мотки, собранные кое-как. Об их чистоте не стоило даже и думать — кишечное сырье, конечно, промыли перед тем, как резать, как промывают его для оболочки колбас, но не более того.

— Будьте добры, ножницы. И суровую нитку.

Краузе молча подал и то и другое.

Я выбрала моток с нитью поровнее. Отмерила кусок — по локтю — и отрезала. Смотала колечко, перехватила нитью. Отмерила следующий. Руки не помнили, как это делается — все же не эти руки начинали работать в те времена, когда не было одноразовых шприцев, а шовный материал приходилось готовить вместо того, чтобы просто вскрыть фабричную стерильную упаковку. Но они были достаточно ловкими, а разум помнил. Помнил так хорошо, что на миг мне показалось, будто я не стою в пышных юбках и салопе посреди допотопной аптеки, а снова дома.

Опомнившись, я подняла взгляд на Краузе. Он задумчиво смотрел на мои руки. Я вернулась к работе.

Пожалуй, хватит.

— Вот эти, будьте добры, залейте эфиром, так чтобы они полностью были им покрыты, — сказала я, пододвигая к нему горку подготовленных колечек. — Чистым, серным эфиром. В стеклянной посуде, с притертой пробкой, как полагается. Прямо сейчас, и оставьте так на сутки. Завтра я приеду, эфир сольете, а струну я заберу вместе с емкостью, в которой ее замачивали. Или пришлю горничную забрать.

Первый этап — обезжиривание. Потом стерилизация. Экспериментировать с эфиром дома не стоит: летучий, горючий, не ровен час, пожар устрою или надышусь. У Краузе в аптеке есть помещения для работы, вот пусть и сделает.

— Эфиром, — повторил Краузе.

— Именно. И к завтрашнему же дню приготовьте мне унции четыре раствора Люголя по той же прописи, что я присылала в прошлый раз. И еще найдите мне десяток мелких пузырьков. Чистых, с хорошо притертыми пробками, но с не слишком узким горлышком — чтобы в него мог пройти пинцет. Это не очень к спеху, но желательно уложиться в две недели.

Отто Вильгельмович записывал. После пузырьков с не слишком узким горлышком поднял на меня взгляд человека, выслушивающего бред сумасшедшего — но на удивление связный бред.

— Осмелюсь спросить, Анна Викторовна, что вы задумали?

И тон его был под стать взгляду — тон человека, перебравшего все возможные объяснения, но так и не сумевшего уложить их в нечто разумное.

Что бы я ни задумала, очень надеюсь, что мне не придется это исполнять. Пусть все окажется зря.