Если Генрих Иоганнович поделится с ним клиническим случаем, но не расскажет, откуда ему пришла в голову идея повязки — не приедет. Однако если решит поделиться не только клиническим случаем, но и собственным изумлением…
Вот уж никогда бы не подумала, что хотела бы чтобы доктор оказался не слишком щепетильным.
— Бабу? — Андрей подобрался. — Кто из моей дворни позволил себе лишнего?
— О господи, — вырвалось у меня.
Зачем я вообще затеяла этот разговор? И вообще, серьезные беседы натощак портят цвет лица и фигуру.
— Я.
— Ты — что? — он смотрел на меня так, будто я заговорила на китайском.
— Я — твоя распоясавшаяся баба.
— Ты — дама.
— Это утешает, — нервно хмыкнула я.
Зануда.
— Что случилось, что ты решила себя унизить такими словами?
До меня, наконец, дошло. «Баба» — это крестьянка. Жена губернатора бабой быть не могла по определению. Андрей действительно сначала подумал о дворне.
Нашла время разбираться в семантических тонкостях!
— И при чем здесь Григорий Иванович? — продолжал Андрей.
— Петька сломал руку. Я вправила перелом.
Глава 7
Он медленно прикрыл глаза. Снова открыв их, обвел взглядом стол. Рука дернулась, будто искала рюмку коньяка.
— Ты. Вправила. Перелом. — произнес он таким тоном, будто хотел сказать «Ты сожгла Москву».
— Да.
Он снова молчал слишком долго.
— «От всяких медицинских назначений и употребления лекарственных средств вам надлежит воздерживаться, предоставляя сие лицу врачебного ведомства» — медленно процитировал Андрей.
— Да. — Смотреть ему в лицо было трудно, но я справилась. — Я помню. Но у меня был выбор: отвечать перед губернатором за нарушение его прямого приказа или отвечать перед собственной совестью, если бы ребенок потерял руку из-за моего промедления.
— Совесть — очень удобное оправдание, — процедил он. — Отец, забивающий насмерть собственную дочь за то, что не уберегла себя, действует по совести — у него еще трое, которых надо выдавать замуж, а из опозоренной семьи не возьмут.
Я вскинулась — и стиснула зубы, остановленная его ледяным взглядом.
— Чиновник, дающий подряд за толику малую, действует по совести: империя не обеднеет, а у него дети мал-мала меньше и жена снова брюхата.
Как ни странно, это грубое словечко успокоило: со мной говорили не как с дамой, которая сама не знает, что творит, а как с равной.
— Ты прав.
Он напрягся, будто увидел направленное в лицо дуло пистолета.
— Совестью можно оправдать что угодно. В моем случае — невозможность бездействовать, ожидая врача, когда костные отломки перекрыли доступ крови к области ниже перелома.
Андрей взорвался: