— Она легкая, — произнес он скорее самому себе.

— И затвердела за несколько минут, — поддакнула я.

— Лубки приходится подгонять, и их действительно так не изогнуть. Крахмальная повязка долго сохнет.

Я молчала, позволяя ему самому сделать выводы. Доктор смотрел на лангету, и по лицу его было видно, как в голове крутятся мысли.

— Этот способ можно использовать, — наконец сказал он. — Но его необходимо испытать. Проверить, насколько надежно он удерживает перелом. Не размягчается ли. Не ломается ли при движении. Не повреждает ли кожу.

— В лечении переломов вы понимаете куда больше меня, Генрих Иоганнович.

Главное, не брякнуть про двойное слепое плацебо-контролируемое…

— Вы не возражаете, если я воспользуюсь этим способом?

Я пожала плечами.

— Генрих Иоганнович, это не мой способ. Я всего лишь видела, как его применяли. Используйте сколько угодно, лишь бы людям было на пользу.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

Пожалуй, не стоило ему напоминать про «всего лишь видела». Человек, один раз наблюдавший работу коновала, вряд ли запомнил бы, как втирать гипс в бинты, сколько делать слоев и почему нельзя замыкать свежий перелом в твердое кольцо.

Но отступать было поздно.

Генрих Иоганнович повернулся к Анфисе Петровне.

— Мальчика сегодня не переносить дальше соседней комнаты. Руку положить повыше, на сложенные одеяла. Каждый час смотреть на пальцы. Они должны оставаться теплыми и розовыми. Если побелеют, посинеют или он перестанет ими двигать — немедленно послать за мной.

— Как прикажете, — кивнула она.

— Я вернусь вечером осмотреть, — сказал он. — И завтра утром.

— Хорошо.

— Повязку пока не трогать. Если бинт станет тесен — ослабить, но сам гипс не снимать.

— Хорошо, — повторила она.

Генрих Иоганнович надел пальто. Уже у двери остановился.

— Как звали того коновала?

— Не помню. Мне было лет двенадцать.

— А жеребенок выздоровел?

— Совершенно. Бегал как новенький.

Он поклонился и вышел.

Я слушала удаляющиеся шаги, пока они не стихли в сенях.

— Хороший был коновал, — задумчиво произнес Лука.

— Замечательный, — подтвердила я.

— И жеребенок хороший.

— Жеребенок особенно.

Лука еще раз внимательно посмотрел на меня, но расспрашивать не стал — удалился с поклоном. За что я была ему искренне благодарна.

Генрих Иоганнович не поверил. Это было очевидно. Но он был усталым городским доктором, заваленным больными, а не следователем и не ревнителем чистоты медицинской науки. Пульс вернулся, пальцы двигались, новая повязка держала руку лучше лубков. Этого ему пока хватило.

Другому не хватит.

Вернувшись домой, я рухнула в кресло — выдохнуть, пока Марфа суетилась с горячей водой и домашним платьем. Чувствовала я себя так, будто весь день таскала мешки с кирпичами, хотя время едва перевалило за обеденное. После Петьки рабочая обстановка в кабинете смотрительницы сама собой исчезла, и мы решили продолжить в другой раз. Видимо, этот другой раз наступит нескоро, потому что основное мы обсудили, а строить планы дальше, пока непонятно, сколько денег мы соберем, — распределять молоко с будущей коровы, как изящно выразился Андрей.