Генрих Иоганнович посмотрел на меня поверх пенсне. Я ответила ему невинным взглядом.

Доктор наклонился к Петьке.

— Что тебе дали от боли?

— Горькую гадость, — мрачно сообщил мальчишка.

— Лауданум, — перевела я. — Детскую дозу, указанную на склянке. Не больше.

Генрих Иоганнович проверил пульс еще раз, заглянул Петьке в глаза и велел показать язык. Видимо, горькая гадость не вызвала у него особых возражений.

— Откуда вы знаете, как вправлять переломы, Анна Викторовна?

И что бы такое соврать? Снова вспомнить про бабушку — универсального гения?

— Видела в деревне. В маменькином поместье.

— Что именно вы видели?

— Как коновал лечил жеребенка. Тот сломал ногу. Коновал вытянул ее, вернул кости на место, а потом заключил в гипс. Он говорил, что надо обездвижить оба соседних сустава, чтобы кости держались надежно.

Лука посмотрел на меня с живым интересом. Придется потом отдельно объяснить ему, что губернаторши иногда нагло врут во имя общественного спокойствия.

— Коновал? — переспросил Генрих Иоганнович.

— Очень искусный.

— И он объяснял вам свои действия?

— Я попросила. — Я снова невинно похлопала глазами и улыбнулась, демонстрируя, с каким именно выражением лица просила выдуманного коновала дать мне мастер-класс.

— Коновал объяснял барышне, как вправлять перелом?

— Не посмел отказать. Я была очень настойчивым ребенком.

Это по крайней мере звучало правдоподобно. Ни один крепостной или приглашенный знахарь не рискнул бы ответить дочери хозяйки: «Отойдите, барышня, не женского ума дело».

Генрих Иоганнович снова посмотрел на гипс. Было очевидно — он не поверил ни единому слову.

Но произнести вслух, что жена губернатора лжет ему в лицо, не решился.

— Почему повязка наложена только наполовину? — спросил он вместо этого. — Вы могли обернуть руку гипсовым бинтом целиком.

— Не могла.

— Почему?

— Потому что рука распухнет.

— Вы уверены?

Я изобразила глубокую задумчивость.

— Если уколоть палец иголкой, он краснеет и опухает. А здесь сломана целая кость. Было бы странно, если бы рука не отекла.

— Я знаю, что поврежденные ткани отекают, Анна Викторовна.

— Тогда зачем спрашиваете, знаю ли об этом я?

Усы Генриха Иоганновича дрогнули. Кажется, он едва не улыбнулся.

— Я спрашиваю, почему вы оставили повязку открытой.

— Потому что, если рука распухнет внутри твердой скорлупы, скорлупа начнет ее сдавливать. А если оставить одну сторону открытой, твердый гипс удержит кости, но оставит место для отека. К тому же так можно видеть, не посинела ли рука.

Он снова ощупал края повязки, проверил, можно ли просунуть под бинт палец, постучал ногтем по уже затвердевшему гипсу. Потом осторожно поддержал руку снизу и осмотрел ее со всех сторон.