Первые дни прошли спокойно. Семья разбирала вещи, дети бегали по огромному, заросшему бурьяном саду, а Виктор Андреевич чинил прогнившие ступени крыльца. Дом, несмотря на давнюю запущенность, казался крепким: толстые бревенчатые стены, высокие потолки, старая печь, которая, если верить документам, была сложена ещё в начале века.
Тревога появилась не сразу. Она подкралась незаметно, как утренний туман с реки.
Спустя неделю после переезда Дмитрий пожаловался, что по ночам слышит, как кто-то ходит на чердаке. Родители списали это на мышей или крыс — дом стоял пустым много лет, и грызуны в нём наверняка расплодились.
Но однажды ночью Тамара Ильинична сама проснулась от звука тяжёлых, размеренных шагов прямо над спальней. Шаги были слишком медленными и слишком тяжёлыми для мыши. Более того, между каждым шагом была почти одинаковая пауза — примерно в две секунды, — будто кто-то не шёл, а специально, методично вышагивал взад-вперёд, отсчитывая что-то про себя. Она разбудила мужа, и они вместе поднялись на чердак с керосиновой лампой (электричество в доме ещё толком не провели). Чердак оказался пуст — только пыль, старые сундуки и одна прялка, оставшаяся от прежних хозяев. Пыль на полу, впрочем, была ровным слоем, без единого следа — ни человеческого, ни звериного, — хотя шаги ещё секунду назад отчётливо раздавались именно здесь.
— Показалось, — сказал тогда Виктор Андреевич. — Дом старый, вот и скрипит.
Но скрип не объясняет шаги, которые двигаются от одной стены к другой и обратно.
Спускаясь обратно с чердака, Тамара Ильинична на мгновение обернулась — и увидела, как керосиновая лампа в руках мужа отбросила на дальнюю стену тень, отчётливо не совпадавшую с его силуэтом: тень была выше, сутулее, и, как ей показалось, на секунду повернула голову в её сторону. Она тут же тряхнула головой, списав это на усталость, но тёплого чувства безопасности к этому дому у неё уже не осталось.
Через несколько дней младшая, Настенька, начала говорить о «дяде из подвала». Она рассказывала матери, что к ней по ночам приходит «дядя», садится на край кровати и гладит её по волосам. Тамара Ильинична, естественно, встревожилась, решив, что кто-то из посторонних мог проникнуть в дом. Они с мужем несколько ночей по очереди дежурили, но никого не заметили. Настенька же продолжала настаивать, что «дядя» приходит, просто «взрослые его не видят, потому что он не хочет».
Однажды утром Тамара Ильинична, застилая постель дочери, обнаружила на подушке рядом с детской головой отпечаток — вмятину, как от чужой, куда более крупной головы, будто ночью там действительно кто-то лежал вплотную к ребёнку. А на белой наволочке, у самого края отпечатка, темнело небольшое пятно, по цвету и запаху похожее на золу из давно остывшей печи, хотя печь в тот день ещё не топили.