Тогда никто не придал этому большого значения — дети часто выдумывают воображаемых друзей. Но постепенно в доме начали происходить вещи, которые уже нельзя было списать на детскую фантазию.
Пропадали мелкие предметы — расчёски, ложки, катушки ниток — а находились они потом в самых неожиданных местах: в печной трубе, под половицами, однажды даже в кадке с солёными огурцами в погребе. Часы на стене в гостиной, доставшиеся Черновым вместе с домом, начали останавливаться каждую ночь ровно в три часа семнадцать минут. Виктор Андреевич чинил механизм трижды, менял пружину, чистил шестерёнки — часы всё равно останавливались в одно и то же время. Однажды, не выдержав, он решил не спать и своими глазами проследить за часами в ту самую минуту. Без четверти три в доме резко похолодало настолько, что изо рта пошёл пар, хотя печь была хорошо натоплена. Ровно в три семнадцать секундная стрелка не просто остановилась — она дважды дрогнула назад, будто кто-то невидимый взялся за неё пальцами и удерживал силой. Виктор Андреевич готов был поклясться, что в стекле циферблата на долю секунды отразилось не его лицо, а чьё-то чужое, вытянутое и совершенно белое.
Ольга, старшая дочь, была первой, кто по-настоящему испугался. Однажды вечером, поднимаясь по лестнице на второй этаж, она увидела в конце коридора женскую фигуру в длинном тёмном платье, стоящую спиной к ней. Ольга окликнула её, думая, что это мать, но фигура медленно растворилась в темноте, не обернувшись. Прежде чем исчезнуть, впрочем, фигура на мгновение чуть склонила голову набок — неестественно, будто шея была вывернута сильнее, чем позволяют человеческие суставы, — и Ольге почудился тихий, короткий смешок, донёсшийся, казалось, сразу из нескольких углов коридора одновременно.
Когда девочка, бледная и трясущаяся, рассказала об этом родителям, отец лишь отмахнулся:
— Просто тень. Не выдумывай.
В ту же ночь Ольга проснулась от ощущения, что кто-то водит холодным пальцем по её ступне, торчавшей из-под одеяла. Открыв глаза, она никого не увидела, но одеяло на дальнем от стены краю кровати было аккуратно, будто чьей-то рукой, отогнуто — ровно настолько, чтобы нога оставалась открытой.
Тамара Ильинична, не находя покоя, решила навестить бабу Клаву — ту самую соседку, что так странно отреагировала на их переезд. Старуха жила одна в маленькой избе, держала коз и слыла в округе «знающей» — не то чтобы ведьмой, но человеком, к которому обращались, если корова переставала доиться или у ребёнка начинался беспричинный плач.
Баба Клава впустила Тамару Ильиничну не сразу, долго рассматривала её через щель приоткрытой двери, а потом всё же пригласила за стол, налила чаю с травами и, тяжело вздохнув, начала рассказ.