Нас было тринадцать. Я, бессильно привалившийся к седлу убитого боевого коня, раненый в правое плечо Гленни, как это были ни удивительно вроде бы совершенно целехонький мальчишка Даннер стоявший с окровавленным отцовским мечом в руках и смотревший на меня как на бога, а также десятеро солдат. Семеро наших «Вепрей» включая туда старого Дийдарна и ещё парочку прикомандированных к нам баронских рейтар, а также троих прибившихся к группе в ходе боя хабиларов.
Мы были живы. Некоторые, например я и мальчишка не были даже ранены. Буквально в ста метрах от нашей группы шла резня столкнувшихся кавалерийских формаций — в то время как на нас, находившихся посреди огромного, местами на два — три слоя заваленного трупами людей и лошадей пятака, никто совершенно не обращал внимания. Как впрочем, и на других выживших солдат взаимно затоптанных конными «свиньями» пехотных рот разбегавшихся из этой мясорубки в разные стороны по способности. Всюду носились потерявшие хозяев кони.
По уму следовало как можно быстрее последовать примеру наших поддавшихся голосу рассудка коллег. Но у меня не было сил даже встать. Руки тряслись, в прошедшей почти не отложившись в памяти мясорубке, я выложился до донышка…
Глава XI
Наш наниматель граф Даммон ан Хальб своим обликом здорово смахивал на изображенного на портрете Рубенса «Железного Герцога» Альбу. Того самого великого полководца Испании который в ходе двадцати лет постоянных побед на полях сражений и зверств к еретикам между ними сначала лишил свою Империю доходов с ее богатейших провинций, а потом потерял и их сами в целом.
Черты лица вкупе с аккуратно подстриженными усами и «испанской» бородкой под открытым богато украшенным золотой и серебряной саладом походили на Фернандо Альвареса де Толедо настолько, что по шкуре испанскими терциями маршировали мурашки. Что на своей картине Рубенс изобразил брюнета, а передо мной на черном как смоль жеребце возвышался шатен с таким дополнительным отличием от «Великого герцога» как практически античная «анатомическая» кираса, не утешало ни на йоту. Взгляд графа давил и вымораживал. Сам я был далеко не ангелом, но по встрече взглядами сразу становилось ясно, что для этого существа человеческая жизнь в буквальном смысле слова не стоит даже медной номы. Пронимало даже удачно сохраненного за мной мальчишкой коня, которого удачливый на брошенный жребий конюх перед началом основного замеса вместе с лошадьми остальных комитов увел в лагерь. «Барон» попытался испуганно попятиться, и я еле — еле успел его удержать.