— Печку осмотри, — коротко бросил мне Доктор, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони.

Я подошёл к русской печи, занимавшей добрую четверть горницы. Открыл заслонку, заглянул в топку — зола, угли и ничего больше. Проверил кладку — все кирпичи сидели плотно, ни один не шатался.

— Чисто, — констатировал я.

— Ладно, двигаем дальше, — кивнул Доктор. — Чердак и сени…

Результат оказался тем же — никакого золота не нашли. Затем мы вышли во двор, и начали методично обшаривать уже его. Солнце пекло нещадно, пот лил с нас ручьём. Я уже начал сомневаться — а точно ли Вебер спрятал золотишко здесь? Может, он отнёс его куда-то ещё, пока мы с ним бегали от патруля? Но Айболит и не думал сдаваться.

— Колодец, — коротко бросил он, направляясь к старому срубу в глубине двора. — Барон каждое утро возле него околачивается. Может, там чего…

Мы осмотрели слегка подгнивший сруб. Я заглянул в колодец — на дне тёмная вода. Ничего примечательного тоже не заметили, должен же он как-то золотишко доставать. Затем пришел черед сараев, дровяника и прочих ветхих построек, набитых всяким хламом. Мы перевернули всё, даже поленницу перебрали по брёвнышку.

— Сортир! — вдруг сказал Айболит, и я невольно усмехнулся.

Туалет стоял в самом углу двора, за крапивой — обычная покосившаяся деревянная будка с «полумесяцем» на двери. Айболит брезгливо поморщился — для уголовника даже тереться у параши — западло, но полез проверять, даже в яму палкой пошерудил. И опять ничего.

Я уже начал подумывать, что Вебер вообще не прятал золотишко на базе — заныкав его в другом месте.

— Пойду, со старухой перетру, — вдруг сказал Айболит, намекая на хозяйку дома. — Может, она чего приметила…

Старуха как обычно копалась в огороде, сгорбившись и что-то бормоча себе под нос. Она даже не подняла головы, когда мы подошли. Только продолжала выдёргивать какие-то сорняки.

— Здорово, мать, — ласково произнёс Айболит, присаживаясь на корточки рядом с ней. — Жарко-то как…

Старуха подняла на него мутные и выцветшие от возраста глаза.

— Здорово, касатик, — отозвалась она. — Жара… Но мы к жаре привычные… Чего надоть-то, милок?

— Да так… — улыбнулся Доктор, и я впервые увидел, как эта улыбка разительно преобразила его грубое лицо. — Вспомнилось вот, как мы с твоим Ванькой на зоне-то сидели…

Старуха оживилась.

— Ой, Ванюшка-то мой… — прошептала она. — Он ведь хороший был, касатик. Шебутной только очень. Отец его, царствие ему небесное, тоже таким-же шебутным был. Доля у них такая — по лагерям, да по каторгам…

— Да, — кивнул Айболит, — доля наша тяжкая такая… Ванька мне про тебя всё много рассказывал — как ты пирожки печёшь, как картошку на огороде сажаешь. Говорил — мамка у него самая лучшая на свете.