— Эта реальность сегодня недоступна, — сказал он.

Я покосилась на него.

Нет, ну надо же. Человек-юридическая формулировка. Даже в ссоре говорит как уведомление из банка: сухо, точно, с налетом неизбежности.

Палата 206 была в самом конце коридора. У двери стояла мама.

И у меня внутри все оборвалось второй раз за вечер.

Мама всегда была женщиной из тех, кого не берет жизнь с первого удара. Крепкая, собранная, аккуратная до помешательства. У нее даже слезы, наверное, должны были идти строго по графику и в идеально выверенном направлении. Но сейчас она выглядела так, будто за двое суток постарела лет на десять. Волосы выбились из прически, глаза покраснели, губы побелели.

— Никуш, — выдохнула она и шагнула ко мне.

Я обняла ее так быстро, что сумка слетела с плеча и ударилась о стену. Мама была холодная. Вся. И тонкая какая-то, будто в этом коридоре из нее вытянули сразу все силы, оставив только привычку держаться прямо.

— Почему ты сразу не дозвонилась? — прошептала я ей в волосы.

Это был глупый вопрос. Почти обвинение. Почти обида ребенка, который не хочет признавать, что взрослые тоже могут не справляться.

— Дозванивалась, — так же тихо ответила мама. — Ты не брала. А потом… я не знала, что делать.

Я закрыла глаза.

Ну конечно.

Я. Не. Брала.

Потому что слишком увлеклась своей гордой автономией и жизнью по принципу «мир — это рассадник неприятных сюрпризов, не отвечаем никому».

Какая прелесть.

— Прости, — сказала я.

И мама вдруг крепче сжала меня.

— Ты приехала. Всё. Больше ничего не надо.

Ах нет, мама. Надо. Еще как надо. Чтобы папа поправился. Чтобы сердце у него не шалило. Чтобы этот день откатился назад хотя бы часов на двенадцать. Чтобы бывшие мужья не стояли за моим плечом так, словно по-прежнему имеют место в этой семейной боли. Чтобы мне не хотелось одновременно разреветься, кого-нибудь ударить и срочно выпить литр сладкого чая.

Мама отстранилась и перевела взгляд на Андрея.

— Спасибо, что привез, — сказала она просто.

Он кивнул.

— Как он?

— Дремлет. Врач сказал, что сейчас главное — покой.

Мама говорила ровно, но я слышала, как дрожит у нее голос. Тонко. Почти незаметно. Так дрожат натянутые шторы в доме, где кто-то недавно хлопнул дверью.

— Можно к нему? — спросила я.

— Конечно. Только спокойно, Никуш. Не пугай его.

Я едва не рассмеялась.

Поздно, мама.

Пугать людей — это у нас, похоже, семейная традиция. Кто инфарктом, кто разводом, кто внезапным воскресением из прошлого.

Я приоткрыла дверь и вошла в палату.

Папа лежал на кровати слишком неподвижно для человека, которого я помнила как вечный мотор в теле упрямого дачника. Лицо посерело, под глазами легли темные круги, одна рука лежала поверх одеяла, и на ней так нелепо, так чужеродно смотрелся больничный браслет, что мне захотелось сорвать его и выбросить к черту вместе со всем этим отделением.